Книга Развод. Милый, ты зря мне изменял, страница 21 – Елена Аргунова

— Шшш, Васечка. Это, — делаю небольшую паузу, — совсем не трагедия. Правда. Предатели, — произношу слово отчетливо, холодно, — не заслуживают слез. Ни одной. И у меня есть ты. И Ваня. Вот это — главное. Вот это — бесценно. А он… — легкое движение плеч, — пусть сейчас плачет о том, что может потерять вас. Детей. Уважение. Себя. Вот его трагедия. И, похоже, со здоровьем у него неважно.

Вася всхлипывает снова, но уже тише. Она смотрит на меня сквозь слезы, пытаясь понять, поверить в эту новую, твердую реальность. Вася кривит губы, уголки губ дрожат от злости.

— Аня ему новых нарожает! — выплевывает она с такой ненавистью, что аж мороз по коже. — Эта шлюха!

Вздыхаю глубже на этот раз. Грустно. Искренне грустно.

— Мне уже жаль этих детей, — тихо говорю и усмехаюсь.

Ваня вдруг сминает пустой стаканчик в кулаке с диким хрустом. Звук резкий, громкий в тишине коридора. Он вскакивает со скамьи, как ужаленный. Дышит тяжело, порывисто, грудью. Глаза горят мрачным огнем.

— Пойду… — глухо рычит он, не глядя ни на кого. — Надо… подышать.

И шагает прочь от нас, широкими, нервными шагами, сжатые кулаки болтаются вдоль тела.

— Ваня! — Вася порывисто вскакивает, чтобы кинуться за ним.

— Не надо, Вася, — мягко, но твердо останавливаю ее рукой. — Он мальчик. Взрослый мальчик. Ему правда надо побыть одному. Подышать. Осмыслить. Пусть идет.

Вася замирает, сжав руки перед собой. Смотрит вслед удаляющейся широкой спине брата. Страх мелькает в ее глазах.

— А если… если он сбежит? — шепчет она, голос дрожит. — Куда-нибудь… влипнет…

Поднимаюсь. Подхожу к ней вплотную. Беру ее за подбородок, заставляю посмотреть на меня.

— Ваня! — зову громко, уверенно. Звук моего голоса гулко отдается под сводами коридора. Он уже почти у поворота, замедляет шаг, но не оборачивается. — Сбежишь?

Он резко оборачивается. Лицо багровое от сдерживаемых эмоций, глаза сверкают.

— Нет! — рявкает так, что эхо летит по коридору. — Не сбегу! Просто… воздуху не хватает тут! Духота! Достали!

И исчезает за углом.

Вася вздыхает, поджимает губы, отворачивается. Видно, как она пытается сдержать новые слезы, как глотает ком в горле. Я не даю ей отстраниться. Притягиваю к себе, обнимаю крепко. Она сначала сопротивляется, деревянная, потом обмякает, прижимаясь лбом к моему плечу. Глажу ее по голове, по темным, чуть вьющимся волосам, как когда-то гладила маленькую девочку, которой снился страшный сон.

— Мам… — ее голосок пробивается сквозь ткань моего платья, глухой, надтреснутый. — Мне… мне все равно жалко папу. Жалко.

Тяжело вздыхаю. Ощущаю вес ее головы на плече, хрупкость ее плеч. Шепчу ей прямо в ухо, чтобы слова вошли глубже, запомнились:

— Васечка, родная. Нет ничего хуже, чем жалость к собственному отцу. Понимаешь? Отца надо любить. Уважать. Восхищаться им. Бояться его гнева, но знать, что он защитит. Жалеть отца… — качаю головой, — это уже дно. Самое дно. Хуже некуда. Лучше уж ненавидеть, чем вот так… брезгливо жалеть.

Она замолкает. Просто стоит, прижавшись, дыша неровно. Я стою, обняв ее, гладя по спине. Слушаем вместе гул больницы. Шаги где-то далеко. Голоса из палат. Монотонный писк какого-то прибора. Проходит минута. Две. Тишина между нами теперь другая — не неловкая, а уставшая, принятая.

И вдруг — как взрыв. Из-за поворота, куда ушел Ваня, доносится его дикий, перекошенный яростью крик: