Онлайн книга «Развод. Милый, ты зря мне изменял»
|
— ОТПУСТИ МЕНЯ, КОЗЛИНА! ДА ТЫ КТО ТАКОЙ?! Я ТЕБЕ РУКИ ОТОРВУ! ПУСТИ! 14 В ответ на возмущенные крики моего сына ему отвечает низкий, строгий, властный мужской голос, перекрывающий подростковый визг: — Успокоился! Где твои родители? А ну, прекрати вырываться! Вот же истеричка! — Да сам ты истеричка! — орет громче, выпуская из себя всю ярость и обиду, — БЕЗ РОДИТЕЛЕЙ ОБОЙДУСЬ! Я ТЕБЕ РОЖУ НАЧИЩУ! Раздается звук борьбы, шарканья ног по плитке. Я переглядываюсь с Васей. Мы оборачиваемся на шум. На десять минут отошел и уже куда-то влип. Готовлюсь к серьезным жалобам. Из-за угла показываются двое. Высокий, широкоплечий мужчина в идеально сидящем темно-сером деловом костюме. Поверх пиджака небрежно, как плащ, накинут белый врачебный халат, расстегнутый спереди. Одной сильной рукой он крепко держит Ваню… за ухо. Мой сын, багровый от бешенства и унижения, корчится, пытаясь вырваться, но мужчина держит его железной хваткой, заставляя идти впереди себя. Ваня брыкается, как жеребенок, но бесполезно. Мужчина останавливается перед нами. Его лицо — с резкими, волевыми чертами, сейчас напряжено и строго. Темные глаза, умные и усталые, с легкой искоркой раздражения, скользят по мне, потом по Васе, оценивающе. Он не повышает голоса, но его тон заставляет меня замереть, как школьницу перед директором: — Ваш? — он негромко, но отчетливо бросает, слегка дергая Ваню ухо, который тут же пытается вырваться, но боль в ухе заставляет его зашипеть и затихнуть. Взгляд мужчины прикован ко мне. В нем вопрос, ответственность и обещание порядка. Высокий. Очень. Его рост заставляет Ванечку выглядеть вдруг таким… мелким и потерянным, несмотря на весь его бунт. Седые пряди кое-где выглядывают в русых волосах, а в уголках глаз пролегли четкие строгие линии морщин. Его лицо… Линия челюсти. Четкая. Твердая. Будто высеченная из гранита резцом скульптора, не терпящего неточностей. Она напряжена сейчас, скулы резко очерчены под гладко выбритой кожей. Он не отпускает Ваню. Его пальцы, длинные, сильные, с коротко подстриженными ногтями, впились в ухо сына не с жестокостью, а с неумолимой эффективностью. Так держат опасную, но мелкую дичь. — Ваш? — повторяет он. Голос низкий, баритон, без повышения тона. — Наш, — я делаю шаг вперед. — Что он натворил. — Ничего! — рявкает Ваня, и мужчина толкает его в спину, вынуждая оказаться в моих объятиях. — Вот же урод… — Ваш волчонок только-что отпинал урну у крыльца больницы, обломал ветки у молодой яблони и пытался оторвать перилла… — В жопу себе зассунь… — Тихо, — цыкаю я на Ваню, и его от меня оттаскивает Вася. — На мое тихое замечание я получил такой отборный мат, что даже бы мой дедушка удивился… — Это я тебе еще не все высказал! — Ваня заткнись, — Вася прижимает ладонь ко рту Вани. — Тише! Этот же мужик ни в чем не виноват… — Ваш сын портит чужое имущество… — У него стресс, — слабо улыбаюсь, — но я вас поняла. Я возмещу больнице ущерб и… — оглядываюсь на сына, — извинись немедленно. Ваня возмущенно выпучивает на меня глаза, и я повторяю за ним. Теряется, фыркает и и прищуриваюсь: — Ты лучше, Ваня. — Чо он полез ко мне… — Ваня! — повышаю я голос. — Извините! Ваня извиняется таким тоном, которым обычно посылают в пешее эротическое. С издевкой добавляет: |