Книга Развод. Милый, ты зря мне изменял, страница 26 – Елена Аргунова

Я фыркаю. Звук получается резким, грубым в тишине комнаты.

— Признайтесь, доктор, — цежу сквозь зубы, подходя к нему ближе. Запах его одеколона и чего-то антисептического бьет в нос. — Вам просто нестерпимо любопытно. Утолить праздный интерес. Посмотреть, как разваливается чужая жизнь вблизи. Увлекательное шоу, правда?

Он не отступает ни на шаг. Не моргнет. Его спокойствие — броня. Он медленно выдыхает, и его дыхание пахнет крепким кофе и мятной жевательной резинкой.

— Потому что я единственный здесь, — говорит он так же тихо, но с невероятной силой, — кто может контролировать ситуацию. Кто не побежит пересказывать услышанное и увиденное по палатам любопытным теткам, жаждущим подробностей вашего... семейного краха. Порядок требует жертв. Иногда — в виде личного времени главврача.

Его аргумент неопровержим. Гневливая старушка в палате, сплетницы-медсестры... Да, они уже ждут продолжения. А он... он хочет закрыть занавес. Сейчас. На его условиях. Я чувствую усталость, внезапную и всепоглощающую. Как будто кости стали ватными. Киваю. Коротко.

— Если бы я хотела его порешить, Николай Евгеньевич, — говорю я ядовито, — я сделала бы это сегодня днем. При свидетелях. И с куда большим драматизмом. — Делаю паузу, наслаждаясь его непроницаемым взглядом. — Сейчас? Я буду только рада посмотреть на него. Слабого. На больничной койке. Без его дорогих часов и самодовольной улыбки. Настоящего. Жалкого.

Николай Евгеньевич смотрит на меня долго. Его лицо — маска. Только в уголках губ — легкая тень чего-то... понимающего? Осуждающего? Невозможно сказать.

— Выбор прост, — произносит он наконец, его баритон звучит как приговор. — Либо вы идете к мужу сейчас. В моем присутствии. Либо я вежливо, но настойчиво попрошу вас покинуть больницу до утра.

Вася резко вскидывает голову, Ваня оборачивается от окна. Его глаза — два уголька ненависти.

— Утром ему доставят заявление на расторжение брака, — говорю я тихо, почти шепотом.

Он делает шаг ко мне. Теперь мы почти касаемся друг друга. Я чувствую тепло, исходящее от него, и холод его решимости:

— Вы согласны на мои условия?

— Хорошо. — Мой голос звучит хрипло. — Ведите, Николай Евгеньевич. Покажите мне моего... дорогого мужа.

Он слегка наклоняет голову — жест, полный формальной учтивости и неформальной власти. Разворачивается к двери. Его спина — прямая, несуетливая. Властное спокойствие, исходящее от него, почти осязаемо. Оно давит, но и... странным образом, дает точку опоры в этом хаосе. Пусть и железную, неудобную.

— Ваня, Вася, — бросаю я через плечо, не оборачиваясь. — Останьтесь здесь. Я... скоро.

— А нам почему нельзя?! — рявкает Ваня.

— Потому что ты полезешь драку к отцу, — отвечает Николай Евгеньевич, — а твоему ему теперь противопоказаны драки и даже крики.

Дверь в палату открывается беззвучно, пропуская волну холода и едкого запаха антисептика, смешанного с чем-то сладковато-гнилостным — лекарствами и человеческой немощью.

Николай Евгеньевич шагает первым, его белый халат резко контрастирует с серыми стенами и тусклым светом люминесцентной лампы. Палата крошечная. Одно окно с серыми жалюзями, тумбочка, на которой валяется пульт от телевизора, и он. Гоша.

Он лежит на спине, на койке, застеленной жесткой больничной тканью. Бледный. Не просто бледный — восковой, землистый. Губы серые, потрескавшиеся. Под глазами — глубокие фиолетовые тени, будто его били. На левой руке — катетер, подключенный к капельнице с прозрачной жидкостью. На правой — пульсоксиметр, мигающий тусклым красным. Но самое противное — дыхание. Оно неглубокое, прерывистое, со свистом на вдохе, как будто воздух продирается сквозь ржавую трубу. Хрип-свист… хрип-свист…