Книга Сводные. Против правил, страница 65 – Бэта Джейн

— Ой, всё, всё, молчи, не надо, — Катя тут же присела рядом на парапет и обняла меня за плечи, легким, поддерживающим движением. От нее пахло ванильным латте и чем-то уютным, по-домашнему простым, печеньем или свежей выпечкой. — Господи, да ты вся дрожишь, как осиновый лист. Где твоя сумка? Телефон? Что случилось?

Я могла только беззвучно покачать головой, сжав зубы, чтобы не разрыдаться в голос.

— Так, ясно. Ладно, ничего не объясняй, — она решительно встала, ее голос стал твердым и собранным. Она взяла мою холодную, дрожащую руку в свою теплую ладонь. — Пошли ко мне. Я живу совсем рядом, рукой подать. Сейчас напою тебя горячим чаем, согреемся, а там видно будет.

Я позволила ей поднять себя и повести за собой, как беспомощного ребенка. Мы шли молча, ее рука была теплой, реальной и невероятно надежной опорой. И глядя на ее спину, на знакомую потертую кожаную куртку, я впервые за этот бесконечно долгий и мучительный день почувствовала, как ледяной ком страха и одиночества внутри начинает понемногу, по крошечным кусочкам, таять.

Она привела меня в небольшой, но уютный дом в старом, тихом квартале. Включила свет в маленькой прихожей, и меня мягко обнял удивительно нежный запах — свежей домашней выпечки, сладкой ванили и сушеной лаванды.

— Раздевайся, располагайся, чувствуй себя как дома, — сказала Катя, снимая свою куртку и вешая ее на крючок. — Как в старые добрые времена.

Она направилась к скромному кухонному шкафчику, достала оттуда большую кружку. На ней был изображен заспанный, умильно потягивающийся кот, а под ним кривая надпись: «Не разговаривай с утра». Уголки моих губ дрогнули в слабой попытке улыбки. Такой простой, такой несовершенный предмет — полная противоположность тем идеальным, холодным фарфоровым сервизам.

Она залила кипятком заварку, и над кружкой поднялось плотное, душистое облако пара. Пахло спелой лесной ягодой — малиной, и смородиной, и чем-то травяным, успокаивающим, мятой или мелиссой. Я обхватила ладонями горячую кружку, позволив теплу жечь кожу, проникать глубоко внутрь, в самые закоченевшие от страха и безысходности уголки души. Сделала первый, крошечный, осторожный глоток. Напиток был сладким, обжигающе горячим, но таким живительным, будто это был не чай, а эликсир, возвращающий меня к жизни, к реальности.

А Катя тем временем болтала. Говорила о работе, о какой-то невероятно вредной покупательнице, которая устроила скандал из-за складки на юбке. Рассказывала про нового парня, с которым познакомилась в парке и который, оказалось, помешан на рыбалке и все выходные проводит на каком-то озере. Ее голос, такой обыденный, наполненный простыми, житейскими заботами, был лучшим бальзамом, который только можно было представить. Она не копалась в моих чувствах, не пыталась докопаться до сути моего потрясения, не задавала тех колких, болезненных вопросов, за которые мне было бы невыносимо зацепиться. Она просто была рядом. Наполняла тишину этим легким, убаюкивающим потоком слов. И это молчаливое понимание, эта тактичность были дороже любых, даже самых проникновенных, речей.

Я кивала, поддакивала, вставляла односложные «угу» и «ага», пыталась растянуть губы в подобие улыбки, когда она рассказывала что-то смешное. Но внутри все еще бушевала буря. Стыд за свою наивность, животный страх перед будущим, горькая обида — все это клубилось, как густой, ядовитый туман. И сквозь этот туман пробивался тихий, настойчивый, рациональный голос, напоминавший о самом главном: у меня не было дома. Не было места, куда я могла бы вернуться. Завтрашнее утро было пугающей, абсолютной неизвестностью.