Книга Сводные. Против правил, страница 16 – Бэта Джейн

Я плюхнулся в кресло напротив, чувствуя, как дорогая кожа холодит мои вспотевшие ладони.

— Жив, — ответил я, и это было самое честное, что я мог сказать.

Отец пристально меня оглядел, его брови медленно поползли вверх.

— Выглядишь, как после месяца в тайге, — он хмыкнул, но в его глазах мелькнуло что-то тревожное. — Где пропадал?

Я потянулся к чайнику, намеренно медленно наливая себе чай. Аромат бергамота ударил в нос, напомнив, что в этом доме даже простой чай это целый ритуал.

— Разбирался с делами, — пробормотал я, наблюдая, как золотистая жидкость заполняет тонкий фарфор.

— Какими еще делами? — отец резко поставил свою чашку, и она звякнула о блюдце. — Ты же знаешь, скоро свадьба, я думал, ты поможешь.

Я поднял глаза и впервые за этот день по-настоящему разглядел их. Отец, его обычно холодные глаза сейчас светились каким-то мальчишеским задором, а пальцы нетерпеливо барабанили по столу. Светлана сидела чуть сгорбившись, нервно поправляя уже идеально лежащую салфетку, но когда она смотрела на отца, все ее лицо озарялось такой теплотой, что становилось почти неловко.

Они были счастливы. Наивно, по-детски счастливы. И это их счастье резало мне душу острее, чем любые упреки.

— Кстати, — отец вдруг хлопнул меня по плечу, заставив вздрогнуть. — Раз уж Лида теперь с нами живет, постарайся не пугать ее своим видом. — он многозначительно кивнул в сторону второго этажа. — Девушка и так нервничает.

Чай пошел не в то горло. Я закашлялся, чувствуя, как горячая жидкость обжигает дыхательные пути.

— Что? — выдавил я, вытирая подбородок.

— Ну, новое место, новые люди, — отец развел руками. — Девушке нужно время, чтобы освоиться. А ты... - он жестом обозначил мою щетину и помятый свитер. — Выглядишь, как бандит из девяностых.

Светлана тихо засмеялась, но тут же прикрыла рот ладонью, словно боялась меня обидеть. Я сжал кулаки под столом, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Если бы они только знали... Если бы они только знали, почему Лида действительно нервничает.

Два дня, сорок восемь часов, две тысячи восемьсот восемьдесят минут. Я отсчитывал каждую секунду ее отсутствия в этом огромном доме, где мы теперь жили чужими.

Утро начиналось с обмана. Я специально будил себя на рассвете, чтобы слышать, как ее шаги осторожно ступают по мраморной лестнице. Она всегда спускалась в 7:17 — я проверял по часам, стоя за приоткрытой дверью спальни. Легкий шелест ее домашних тапочек по паркету, едва уловимый звон браслета на запястье.

Сам я на кухню приходил ровно в 7:30, зная, что она уже была там. Ее чашка с остатками кофе еще хранила тепло, на краю след от губной помады. Я проводил пальцем по этому следу, воображая, как ее губы только что касались фарфора. На тарелке недоеденный круассан. Она всегда оставляла ровно половину — "чтобы не толстеть", как говорила со смехом. Теперь этот жест казался мне жестоким, будто и нашу любовь она точно так же оставила недоеденной.

В 9:05 она обычно шла в сад. Я наблюдал из-за шторы, как она садится в плетеное кресло, прижимая к груди книгу. Всегда разную, но неизменно из моей библиотеки. Сегодня это был томик Цветаевой — мы читали его вместе в те ночи, когда не могли уснуть.

На третий день, в полдень, я вошел бесшумно в библиотеку, застав ее врасплох. Она стояла на маленькой лесенке, тянулась к верхней полке, и в этот момент солнечный луч, пробившийся сквозь витражное окно, окутал ее в золотистое сияние. Я замер, пораженный, даже сейчас, даже после всего, она была прекрасна.