Книга Сводные. Против правил, страница 19 – Бэта Джейн

Моё тело, предательское, всё ещё помнило его. Кожа его прикосновения. Губы вкус его поцелуев. Руки форму его плеч под пальцами. И где-то глубоко внутри, под всеми этими осколками боли и злости, всё ещё жила та дура. Которая всё ещё любила его. И ненавидела себя за это.

Я сидела на краю кровати, пальцы впились в шелковое покрывало, будто пытаясь ухватиться за что-то реальное. Но реальность была такой же скользкой, как этот дорогой шёлк, она утекала сквозь пальцы, оставляя только пустоту.

За окном цвели яблони, нежные, розовые, словно сотканные из света. Они качались на ветру, беззаботные, прекрасные. Слишком прекрасные. Как будто мир не заметил, что моё сердце разорвано. Как будто солнце не знало, что его лучи теперь обжигают.

— Лида, ты только посмотри! Здесь целая гардеробная! — мамины восторженные возгласы резали слух. — И ванная с мрамором!

Я кивнула. Сжала челюсть, чтобы не закричать.

Это был его дом.

Его мир.

Мир, в который я так боялась попасть…

А теперь стояла здесь, как призрак, как тень, которой не место среди этого блеска. Я закрыла глаза, и перед веками всплыло его лицо. Точёный профиль, чуть прищуренные глаза, лёгкая усмешка…

— Лиза? — мама дотронулась до моего плеча, и я вздрогнула. — Ты как?

Я открыла рот, но слова застряли в горле.

Всё хорошо, прошептала я. Самая страшная ложь.

Я лежала, уставившись в потолок. Высокий, белый, с лепниной. Как будто даже штукатурка здесь дышала его присутствием.

Дом затих. Только старые паркеты изредка поскрипывали, будто шептали мне: «Ты лишняя здесь». Где-то за этими стенами он спал. Или не спал. Может, так же, как я, смотрел в темноту и думал…

О чём?

О ней?

О нас?

О том, как легко он стёр меня из своей жизни?

Мои пальцы сами потянулись к телефону. Механическое движение, старая привычка, перед сном написать ему «Спокойной ночи». Даже когда мы ссорились, даже когда злились, я всё равно писала. Потому что не могла заснуть, не убедившись, что у него всё хорошо. Экран ярко вспыхнул в темноте и снова погас, не могу, это сильнее меня.

Я закусила губу до боли, пока не почувствовала вкус крови. Резко сунула телефон под подушку, как будто это был нож, а я боялась себя.

Почему пальцы дрожат? Почему в груди так тесно, будто кто-то сжал сердце в кулаке?

Я перевернулась на бок, прижала колени к животу, как в детстве, когда было страшно. Но теперь от этого не становилось легче. Потому что страх был не где-то, он был во мне. Тишина вокруг казалась такой громкой. Будто дом ждал, когда я наконец разломаюсь.

Спускаясь по лестнице, я задержала ладонь на перилах — холодный, отполированный до блеска дуб. Таким же холодным и отполированным было теперь всё в этом доме.

Столовая встретила меня ослепительным блеском: солнце играло в хрустальных подвесках люстры, отражалось в серебряных приборах, скользило по белоснежной скатерти. Как будто кто-то специально выставил напоказ эту показную роскошь, словно говоря: «Смотри, какая у него жизнь.».

— Лидочка, садись! — мама сияла, как та самая люстра, разливая кофе в тонкие фарфоровые чашки. Её радость была такой яркой, ослепительной, что хотелось закричать.

Я молча опустилась на стул. Пальцы сами потянулись к кофейнику, руки дрожали так, что фарфор звенел, выдавая мою слабость. Глупо. Неужели я не могу даже это контролировать? Кофе оказался горьким.