Книга Милфа для генерала дракона, страница 14 – Кристина Юраш

— Как пожелаете, — сказала я ему в спину.

Он ушёл. Я осталась. Телега с дровами осталась. Карета осталась на месте.

Осада, наконец, начала приносить первые плоды. Я чувствовала это каждой клеткой своего тела. Это была грязная, мелочная, изматывающая война на истощение, и я собиралась выиграть её.

И именно в этот момент из глубины дома донёсся звук.

Тихий. Далёкий. Приглушённый толстыми стенами и расстоянием.

Но я услышала его. Услышала не ушами, а кожей, кровью, костями.

Пронзительный детский плач.

Сердце сорвалось с места и ударилось о рёбра. Я резко повернула голову к окнам второго этажа.

Ребёнок. Мой внук.

Он плакал где-то там, за толстыми стенами, за плотными шторами, за приказами генерала, за всем этим мраморным, безжалостным холодом. Совсем рядом. И бесконечно далеко. Тонкий звук, похожий на писк раненого птенца, вонзился мне прямо в мозг.

Я поднялась так резко, что ударилась плечом о . Боль вспыхнула яркой вспышкой и тут же исчезла, вытесненная чистым, первобытным ужасом.

Я сделала шаг к дому. Потом ещё один. Гравий хрустел под ногами.

Плач стих.

Оборвался на полувздохе. Словно кто-то взял его на руки. Укачал. Прижал к широкой, холодной груди. Закрыл окно. И снова отнял у меня.

Я стояла посреди мокрой дороги, с холодной чашкой в руке, и смотрела на глухие, молчаливые окна. Ветер трепал мои грязные волосы, холодный дождь начинал моросить снова, но я не чувствовала ни холода, ни боли в спине.

Впервые за утро мне захотелось не кричать. Не ломиться в двери. Не угрожать.

Мне захотелось завыть. Выть на этот серый, равнодушный дом, на это небо, на этого человека, который забрал у меня всё, оставив лишь этот крошечный, жалкий кусочек боли.

Но я не завыла. Я стиснула зубы.

Я только крепче сжала чашку в руке. Так крепко, что пальцы побелели. А потом раздался тонкий, хрустальный звон, и ладонь обожгло.

Я опустила глаза. Тонкий фарфор треснул и развалился в моих пальцах, осколки впились в кожу, и по запястью потекла тонкая, горячая струйка крови, смешиваясь с остатками холодного чая.

Я не почувствовала боли. Я только крепче прижала окровавленную руку к груди, подняла глаза к окнам и прошептала в пустоту:

— Я здесь, малыш. Я всё ещё здесь. И я никуда не уйду.

К полудню я начала подозревать, что генерал Моравиа обладает даром, который страшнее любой магии или военной хитрости.

Он умел выигрывать войну молчанием.

Это было возмутительно. И совершенно невыносимо.

Я сидела в своей карете, поджав ноги так, что колени упирались в противоположное сиденье, и смотрела на дом. Дом смотрел в ответ полным, ледяным равнодушием. Из труб шёл густой дым, пахнущий жареным мясом и травами. На кухне готовили обед. Слуги носили корзины с бельём. Кто-то методично подметал дорожки, сметая листья. Кто-то мыл окна, стирая грязь после дождя.

Мир продолжал существовать так, словно мать покойной хозяйки не перегородила единственный подъезд к особняку. Словно её горя и ярости не существовало вовсе. Они просто игнорировали меня, превратив в часть ландшафта, в досадный, но привычный элемент декора.

Я откусила кусок пирожка с капустой. Он уже успел остыть, тесто стало резиновым, начинка — пресной. Как и чай в моей кружке. Как и моё терпение, которое таяло быстрее льда на весеннем солнце.