Книга Милфа для генерала дракона, страница 11 – Кристина Юраш

— Проклятье, — прошептала я в темноту.

И тут же замерла.

Проклятье.

Генерал сказал то же самое. Там, в зале. Когда вуаль слетела с моего лица. Когда ребенок потянулся ко мне. Когда Моравиа посмотрел на меня. Потом на портрет Лотессы. Потом снова на меня.

Почему? Что он увидел? Сходство? Призрак? Тень моей дочери в моих глазах? Или что-то такое, чего я сама в себе не знала, но что он, с его звериным, хищным чутьем, распознал мгновенно?

Я стиснула зубы так, что заныли скулы, и резко отвернулась к окну.

Нет. Не думать. Не о нём. Не сейчас.

Где-то наверху, в доме, горел свет. Я не знала, была ли это детская. Кабинет. Спальня. Комната, где теперь стояла колыбель моего внука. Я смотрела на этот прямоугольник света до тех пор, пока глаза не начали слипаться, а янтарное свечение камня не стало расплываться.

Дождь стучал по крыше. Ветер иногда толкал корпус, и карета чуть вздрагивала, словно старый корабль на тёмной, неспокойной воде.

— Я здесь, Лотессочка, — прошептала я в душную темноту с запотевшими окнами. — Я не уеду без него. Клянусь.

Ответа не было. Только дождь. Только скрип дерева и гул ветра, пытающегося выдавить окна.

Я уснула не сразу. А когда всё-таки провалилась в тяжелый, вязкий сон, мне снилось, что я снова держу Лотессу маленькой. Совсем крошечной. Тёплой. Живой. Она пахнет молоком и детским мылом, она тянет ко мне руки, смеется. Но каждый раз, когда я пытаюсь обнять её, между нами с гулким, тяжелым звуком закрывается дверь. Толстая дубовая дверь с серебряной ручкой. И я остаюсь по ту сторону, крича в пустоту.

Утро пришло серым, злым, промозглым и до ужаса неудобным.

Я проснулась от боли. Сначала не поняла, где нахожусь. Шея затекла так, будто кто-то всю ночь давил на нее. Спина ныла тупо и мерзко. Колени ломило. Одна ступня совершенно онемела. Во рту было сухо. Только привкус вчерашнего горя.

Я попыталась выпрямиться и тихо застонала, схватившись за поясницу.

Карета, конечно, была теплой. Проклятый магический камень честно делал своё дело, но к рассвету он выгорел, оставив после себя лишь слабый пепельный запах. Тепло не отменяло того факта, что спать в дорожном экипаже женщине моего положения, возраста и характера было совершенно невозможно. Если в двадцать можно было спать где угодно и проснуться свежей, как огурчик, то в тридцать восемь дела обстоят немного иначе.

Я откинула тяжелое одеяло. Потом, почувствовав холод, вернула обратно. Посидела ещё минуту, закрыв глаза и собирая себя по частям.

Сначала гордость.

Потом позвоночник.

Потом ненависть.

Последняя проснулась быстрее всего. Она была острой, холодной и кристально ясной.

Я выглянула в окно. И замерла.

Дом жил. Он просто жил. Как будто ничего не случилось. Как будто пару дней назад в этом доме не умерла молодая женщина.

Из каминных труб поднимался густой белый дым. На крыльце появился слуга с деревянным ведром и щеткой, принялся мыть ступени, старательно обходя мой вчерашний платок, всё ещё лежавший на черном камне жалкой белой кляксой. По боковой дорожке прошла горничная с огромной корзиной белья, напевая себе под нос. Двое конюхов переговаривались возле конюшни, ведя под уздцы лоснящихся жеребцов. Где-то хлопнула тяжелая дверь.

Кто-то засмеялся.

Засмеялся. В доме, где вчера похоронили мою дочь. В доме, который я взяла в осаду.