Книга Милфа для генерала дракона, страница 117 – Кристина Юраш

Милая… Если бы ты знала…

Это моя вина. Я хотела уберечь тебя от этого ужаса. Хотела закрыть твои глаза и уши, чтобы ты, наивная душа, не слышала и не видела того, что видела я. Эту руку в штанах, это тяжелое сопение возле твоей двери животного, для которого нет ничего святого.

Я медленно закрыла глаза, чувствуя, как по щекам текут горячие, солёные слёзы. Они падали на тетрадь, размывая чернила, и я испугалась, что смою последние слова дочери.

— Господи... — прошептала я, и голос прозвучал чужим, хриплым, сломанным.

— Что вы нашли? — снова спросил генерал.

На этот раз в его голосе прозвучала тревога. Настоящая, живая тревога, которую он не смог спрятать за маской безразличия.

Я подняла голову. Посмотрела на него.

Он стоял посреди комнаты, держа в руках какие-то бумаги, но не читал их. Его серые глаза были прикованы ко мне, и в них я увидела то, чего не видела никогда раньше. Страх. Не за себя. За меня.

Потом снова посмотрела на тетрадь. На эти тонкие, хрупкие страницы, которые держала в руках, как последнюю связь с дочерью.

И впервые в жизни...

Испугалась не того, что было написано.

А того...

Кто мог заставить мою дочь в это поверить.

Кто шептал ей эти слова? Кто сеял сомнения?

Я медленно встала, чувствуя, как ноги дрожат, как колени подгибаются, но держусь на чистом упрямстве. Тетрадь в моих руках дрожала вместе со мной.

— Генерал... — начала я, и голос сорвался на хриплый шёпот. — Мне нужно... Мне нужно подумать.

Он сделал шаг ко мне. Потом ещё один. Его лицо было бледным, напряжённым, и я видела, как он борется с собой — между желанием подойти и привычкой держать дистанцию.

— Маркиза...

— Не сейчас, — отрезала я, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёмное, горячее, похожее на ярость. Но не на него. На того, кто сделал это с моей дочерью. На того, кто превратил её жизнь в ад. — Мне нужно побыть одной.

Он замер. Несколько секунд смотрел на меня, взвешивая, оценивая. Потом медленно кивнул.

— Хорошо.

Я прижала тетрадь к груди и пошла к двери. Каждый шаг давался с трудом, словно я несла не тонкую книжечку, а весь вес своего горя, своего непонимания, своей вины.

За порогом коридор казался бесконечным. Тусклый свет настенных светильников падал на ковёр, создавая длинные, дрожащие тени. Я шла, не чувствуя пола под ногами, слыша только биение собственного сердца и шорох бумаги в руках.

Кто?

Кто мог иметь такой доступ к Лотессе? Кто мог говорить с ней так, что она поверила? Кто мог превратить мать в чудовище в глазах собственной дочери?

Кое-как я дошла до комнаты, открыла дверь и увидела на столе листок.

Недомогание. Письма до и после.

Лотти не поверила бы постороннему человеку. Она сама мне говорила, что «говорить они могут всё что угодно!». Особенно, когда кто-то пустил сплетню, что у нее под юбкой кривые ноги. Так что Лотти не верила слухам.

Значит, это не слухи. Это кто-то, кому Лотти доверяла.

Я медленно села на край кровати, не выпуская тетрадь из рук. Бумага была шершавой, тёплой от моих пальцев. Комната вокруг словно сузилась, стены придвинулись ближе, давя на виски. Воздух стал тяжёлым, пахнущим старыми духами и пылью, которые въелись в ткани за эти месяцы тишины.

Нет.

Я перечитала строки ещё раз. Буквы плясали перед глазами, размываясь от жгучих слёз, но смысл оставался кристально ясным. Лотти писала о ревности. О страхе. О том, что я — чудовище.