Книга Прошлые жизни Евы, страница 78 – Инесса Мизер

— Если ты сейчас скажешь, что торт — это замаскированный вантуз, я всё равно его съем. Прошёл час с тех пор, как мы тут балансируем между вечностью и крахом мироздания, мне нужна глюкоза.

— Обижаешь. Это всего лишь — «Наполеон».

От него ванилью и чуть-чуть — мокрой листвой, как после внезапного ливня в сухую погоду.

— Это же… «Мойдодыр», — прошептала Ева в ухо Михаилу.

Константин услышал... вскинул брови, потом рассмеялся — легко, без издевки.

— Да, это я. Слежу, чтобы везде было чисто, знаете ли. Баньку вам не затопить?

— Не обращайте внимания девочки, он всегда такой. — Сказал Михаил, глядя на Константина, но обращаясь к Еве. — Когда всё становится слишком серьёзным, он делает вид, что пришёл прочистить канализацию.

Эсмеральда уже резала торт, ловко орудуя ножом. Константин поставил кружку, сделал очень серьёзное лицо — такое, будто сейчас произнесёт пророчество о конце времён, — и начал:

— Хотите расскажу анекдот?.. Жили-были четверо друзей. Ну, то есть не совсем жили, а скорее балансировали на грани апокалипсиса, но это детали... И вот однажды к ним приходит Тьма. Настоящая, густая, с пафосом, с раскатами грома, в чёрном плаще до пола. И говорит: "Я пришла поглотить ваш мир. Расступитесь!»

Михаил тут же вставил, не дожидаясь развязки:

— И мы такие: «Минутку, у нас чай стынет».

Константин кивнул, будто это и было частью анекдота: — Точно! А Тьма такая: "Вы не понимаете! Я — воплощение хаоса! Я стираю границы реальности!".

Эсмеральда берёт чайник и спокойно так говорит: "Границы — это хорошо. Сахар положить?"

Ева хихикнула, представляя эту картину, а Константин продолжил, размахивая чайной ложкой как дирижёрской палочкой:

— Тьма растерялась. Она репетировала речь про "вечную ночь" и "крики заблудших душ", а тут — чай с сахаром. Она попробовала возразить: "Но я же зловещая!".

А Ева ей: "Да, очень зловещая. Но у нас торт только что из коробки, он быстро черствеет. Может, сначала кусочек?"

— И Тьма сдалась, — подхватила Эсмеральда, изображая величественный жест. — Съела кусок, потом второй, потом говорит... "Знаете, я, пожалуй, приду к вам как-нибудь еще. Когда у вас будет что-нибудь повкуснее". И растворилась в воздухе, оставив после себя только лёгкий запах ванили.

Все рассмеялись, а Михаил покачал головой:

— Это самый жизнеутверждающий апокалипсис, который я слышал.

— А если враг не хочет чай? — спросила Ева, все ещё улыбаясь.

— Тогда ему достанется ведром, — сказала Эсмеральда с таким серьёзным видом, что все снова прыснули со смеху.

— Именно, — кивнул Константин. — Ведро сбивает с толку даже самых решительных носителей вечной тьмы.

Утро выдалось необыкновенно ясным. Михаил вышел на балкон и невольно замер, вдыхая прохладный воздух. Вид Москвы с одиннадцатого этажа — был прекрасен. В лучах восходящего солнца, город казался совсем другим — не суетливым и шумным, каким он бывал днём, а умиротворённым, будто ещё не до конца проснувшимся. Михаил облокотился на перила балкона, и перед ним развернулась панорама, где прошлое и настоящее города сплетались в единый узор. Внизу, совсем близко, раскинулись крыши соседних домов — серые, коричневые, с антеннами и вентиляционными трубами, будто лоскутное одеяло. Чуть дальше взгляд цеплялся за узкие ленты улиц, где редкие машины ещё спали в тени, а в окнах первых этажей кое-где уже мерцали огни — кто-то просыпался раньше. Вдалеке, сквозь лёгкую утреннюю дымку, проступали узнаваемые силуэты. Вот тёмная масса сталинской высотки — возможно, на Баррикадной или у «Украины». Рядом, чуть правее, выделялись острые шпили и стеклянные грани «Москва-Сити»: футуристичные небоскрёбы контрастировали с более традиционной застройкой, будто напоминая о том, как стремительно меняется город. А за ними, на горизонте, угадывались очертания Воробьёвых гор. Там, где лес встречается с небом, и где часто устраивают смотровые площадки. Он сделал глубокий вдох. В этом контрасте — суета внизу и вечное, спокойное величие горизонта — было что-то успокаивающее. Михаил наблюдал, как город просыпался, и в этом пробуждении была своя поэзия.