Книга Прошлые жизни Евы, страница 76 – Инесса Мизер

— Хорошо поёт.

Тёмный силуэт не стал спорить. Он просто ждал, будто знал, что самое тяжёлое решение всегда принимается в тишине.

— Просто поговори с ним. Он тебя послушает. Я не прошу большего. Этот ребёнок — он мессия. Новая религия прекратит распри и воины, люди будут жить в гармонии с собой с природой. А что станется с нами? Тухнуть в царстве забвения и небытия? Нижний мир не исчезнет оттого, что наверху воцарится гармония. Мы останемся здесь. Среди сырости, холода и вечной тени. И будем смотреть, как свет становится всё ярче, а наша тьма — всё гуще.

— Какое ему дело до нижнего мира. Вы его предали.

— А разве мы все не дети Божьи? Только одни знают это и верят в это, а другие остаются как бы «сиротами». Дети же бывают разные. Кто-то послушный самаритянин, а кто-то шкодливый чертенок.

— Вы знаете правила и всё равно пытаетесь нарушить баланс. Ваш дом не здесь, ваш дом в аду! Вы сами сделали этот выбор. Вы отвернулись от отца своего. А сейчас просите больше власти? Вот это наглость!

Асбил даже не шелохнулся. Лишь тень, обтекавшая его фигуру, на миг вздыбилась, будто встревоженная ветром, и снова улеглась.

— Не будет между нами договора, Асбил. Ни скреплённой кровью клятвы, ни тайного уговора, ни даже молчаливого согласия. Ты сделал свой выбор у Престола, и я не стану ни судить тебя вновь, ни торговаться с тобой.

Падший ангел горько усмехается, и от этой усмешки воздух будто становится холоднее:

— А разве ты когда-нибудь судил? Ты лишь исполнял приказ. «Встань на стражу», «обнажи меч», «прегради путь». И теперь говоришь о выборе, будто он вообще был.

— Разговор окончен. — Михаил поднял руки и свет, дремавший до этого у него в руках, полился нескончаемым потоком.

— Печать моей воли стояла на вас, стоит и пребудет нерушимой, как законы первотворения!

Асбил засмеялся.

— Знаешь, что самое смешное? Ты ведь искренне веришь, что стоишь на страже чего-то великого. А на деле ты у Него на побегушках, верный слуга. Самый послушный. Ты бегаешь по поручениям, стоишь там, где велели, преграждаешь путь тем, на кого показали пальцем. И гордишься этим, да? Ты же страж! Ты же опора мироздания! А спроси себя — ради чего?

Михаил молчал. Но нить света между ними дрогнула — совсем чуть-чуть, как струна, в которую неосторожно ткнули пальцем. Она стала ярче, резче, её край будто истончился до бритвенной остроты.

Асбил заметил это. И усмехнулся — широко, почти радостно, будто наконец-то получил то, ради чего пришёл.

— Вот видишь? Ты даже сейчас не можешь просто выслушать. Ты сразу хватаешься за свою верёвочку из света, будто она тебя оправдывает. А в аду, знаешь ли, не так. Там никто не притворяется, что служит высшей цели. Там все знают, за что стоят. Там каждый может сказать, что думает. Там есть право голоса, Михаил. Настоящее. Даже если голос этот хриплый, злой и пропитан пеплом. А у тебя? У что у тебя? Только "есть, так точно, ни как нет".

— Ты пришёл сюда не за разговором. Ты пришёл ткнуть меня носом в грязь, чтобы самому почувствовать себя выше. Чтобы сказать: «Смотри, я хотя бы спорю, а ты просто исполняешь». Но ты лжёшь даже себе, Асбил. В аду нет права голоса. Там есть только эхо той гордыни, с которой вы когда-то шагнули за черту. Там каждый кричит о своей свободе — и каждый тонет в собственном крике, потому что никто никого не слышит.