Книга Семейные ценности, страница 88 – Арина Арская

— Да, — глухо отвечает Никита. — Может быть, встретимся? Поговорим. Просто по-человечески поговорим.

Я сжимаю переносицу пальцами.

— Да, — говорю я. — Мне тоже не помешает выговориться. Господи, Никита, за что они так с нами?

— Потому что мы их слишком любили, — отвечает Никита, и в его голосе я слышу ту же горечь, что и в моём. — А они… они просто не умеют любить.

— Встретимся, — говорю я. — Я знаю одно место. Там тихо. И там подают хороший кофе.

Никита молчит секунду, а потом говорит:

— Глеб настоящий дурак. Такую женщину потерять.

Я высыпаю головки лука в деревянный ящик, который я приспособила под хранение овощей, и с глухим стуком задвигаю ногой его под столешницу у плиты. Дерево скребёт по кафелю.

— Знаешь, — говорит мама, и голос её тихий с нотками несмелых нравоучений, — если бы ты захотела, я думаю, ты бы смогла найти подход к Никите.

Я не отвечаю. Только смотрю в окно. Там, в саду, расхаживает папа.

Он медленно идёт между грядками с Максимкой на руках, придерживая его одной рукой за спину, другой — под попку.

Максим таращится на папино усатое лицо с таким сосредоточенным изумлением, будто папа рассказывает ему нечто сокровенное о законах бытия.

Его глазки круглые и чистые, он улыбается беззубым ртом и пускает слюни, которые папа машинально вытирает краем своей хлопковой зеленой рубашки.

Голос папы доносится приглушённо, через стекло: он говорит что-то про помидоры, про то, как они наливаются соком на солнце, про красные бока и тёплую мякоть.

Максим внимает с важным видом, причмокивает и дрыгает пухлыми ножками в воздухе, будто соглашается.

Мою руки. Вытираюсь вафельным полотенцем.

— Ты же должна понимать, — продолжает мама, и в голосе появляется печальная, настойчивая нота, — что мужчины очень тяжело переживают измены жён.

Я медленно разворачиваюсь к ней. Накидываю полотенце на плечо, складываю руки на груди и чуть склоняю голову набок. Она сидит за столом, сцепив ладони в замок, и смотрит на меня с напряжённой тревогой.

Ей семьдесят три, но выглядит она неплохо. Морщинки заметны только в уголках глаз и на лбу.

— Доченька, — вздыхает она, и голос её становится мягче, — я тебя не осуждаю. Я понимаю, каждая семья проходит через кризис. Вам с Никитой просто надо было это пережить. Возможно, тебе стоило бы объяснить ему, почему ты так поступила.

— Мам, — отвечаю я. —Он сам мне годами изменял. Ты это понимаешь?

Мама пожимает плечами.

— Ну, может быть, ты просто надумала, — говорит она, и в голосе её слышится робкая надежда. — Знаешь, мы, женщины, любим драматизировать и ревновать к столбу.

Горячая волна раздражения поднимается от груди к горлу, но я сглатываю её. Мама просто не хочет верить в то, что её любимый и заботливый зять — мерзавец и лжец. Она пытается удержать иллюзию, в которую сама же хочет верить.

— Господи, мам, — говорю я, и голос мой звучит глухо, почти безжизненно, — ты даже не представляешь, как меня утомили все эти разговоры.

Я смотрю на неё в упор. Она поджимает губы, опускает глаза на свои сцепленные пальцы, потом снова поднимает на меня взгляд, а в нём горит тревога.

Она молчит несколько секунд. Потом мама переводит взгляд в сторону, на холодильник, а затем вновь — на меня.

— Хорошо, — говорит она тихо, почти шёпотом, — развелась ты с Никитой. А ты уверена, что у тебя с тем мужчиной хоть что-то получится? А если выйдет так, что ты развелась и останешься одна с ребёнком на руках? Ну не в твоём возрасте, милая, быть матерью-одиночкой.