Книга Семейные ценности, страница 89 – Арина Арская

Она подаётся вперёд.

— Я замолчу и не устану говорить о Никите, если у тебя с тем мужчиной… как его там зовут? — она наклоняет голову, прищуривается.

— Глеб, — тихо напоминаю я, и моё сердце при его имени делает кульбит, ударяясь о рёбра.

— Да-да, Глеб, — мама кивает, и на её лице проступает выражение неуверенности. — Если у тебя с Глебом в итоге всё получится, если ты не будешь одна… я перестану вести эти разговоры. А пока… я, доченька, очень волнуюсь за тебя.

Я смотрю на неё, на её седые, аккуратно завитые волосы, на её морщинистые руки, и не могу на маму злиться за её попытки помирить нас Никитой.

— Мама, — говорю я мягко,, — я знаю, Никита тебе очень нравился. В принципе, очень многим нравился, ведь он умеет располагать к себе людей. Он очень харизматичный мужчина.

Я делаю шаг к столу.

— Я знаю, что тебе больно от того, что ты лишилась любимого зятя, но он… был плохим мужем.

Я делаю паузу. Слышно, как за окном звенит цикада, как где-то вдалеке лает соседская собака, как Максим смеётся на руках у папы: звонко, заливисто, по-младенчески счастливо.

— И сейчас мне от тебя, мама, нужно не то, чтобы ты боялась, что я останусь одна. И мне нужны не разговоры о том, чтобы я нашла подход к Никите и помирилась. Мне надо, чтобы ты сказала, что ты меня любишь. И что ты на моей стороне, что бы ни случилось.

Мама моргает быстро-быстро, её глаза наполняются слезами. Они собираются на нижних веках, дрожат, и одна из них скатывается по морщинистой щеке, оставляя влажный след. Она закрывает лицо ладонями, и я слышу её прерывистый, сдавленный всхлип.

— Конечно, — шепчет она в ладони, — конечно, я на твоей стороне.

Она убирает руки от лица, встаёт, неуклюже, тяжело обходит стол и встаёт передо мной. Её руки обхватывают мои плечи, притягивают к себе, и я чувствую запах её духов с нотками лаванды. Это тёплый и родной запах

— Просто я дура старая, — говорит она мне в плечо, и голос её дрожит, — и часто стала говорить всякие глупости. И ведь твой папа меня просил, чтобы я много не болтала, а я, как обычно, наговорила всякого, а ты теперь обижаешься на меня.

Я отстраняюсь, заглядываю в её заплаканное лицо, и улыбаюсь.

— Ну, это лет десять назад я бы обиделась на тебя. А сейчас… сейчас… Я слишком опытная тётка и знаю, что можно наговорить глупостей, но всё равно любить…

Я поднимаю руку, большим пальцем стираю слезу с щеки мамы. Кожа у неё тонкая, тёплая, и на пальце остаётся влажный след.

— Всё хорошо, мама. Я знаю, ты просто хочешь, чтобы я была счастлива.

Она кивает, всхлипывает и по-детски шмыгает.

Мама вдруг замирает. Она смотрит через моё плечо в окно, её глаза расширяются, и она шепчет почти беззвучно:

— Рита… это и есть твой Глеб?

Сердце подскакивает к горлу, и я чувствую, как кровь приливает к щекам. Я медленно оглядываюсь.

По дорожке от распахнутой калитки, по мелкой серой щебёнке, к отцу и Максимке уверенной, широкой походкой шагает Глеб.

На нём белая льняная рубашка с коротким рукавом, расстёгнутая на две верхние пуговицы, и тёмно-синие джинсы. Рукава открывают сильные, загорелые предплечья. Солнце бьёт ему в лицо, и он щурится.

Максим на руках папы подпрыгивает, дрыгает ножками, пускает слюни и тянет свои крохотные ладошки в сторону Глеба. Глеб замедляет шаг, чуть улыбается уголками губ.