Онлайн книга «Чернобыль, любовь моя»
|
В булочной неподалеку, где еще и молочными продуктами торговали, стояла на прилавке такая забытая в Москве роскошь, как простокваша, кефиры разной жирности, и хлеб был с утра свежий, и булочки… И все это – за обычные советские рубли, без всяких там талонов. Определенно, киевляне ели лучше, чем москвичи. — Коша, еще кефирчику хочешь? — Спасибо, милый… кофейку бы попить… И кофе был чернее и крепче, чем в Москве (где ходила шутка по поводу наливаемой в общепите из огромных кастрюль жидкости: «Если это кофе, то дайте мне чай, а если это чай, то дайте мне кофе!»). Вот еще коньячка бы в Зону купить, да – черт бы их побрал, перестроечников! – антиалкогольные законы действуют по всей стране, и Киев – не исключение. Следовательно, спиртное начнут продавать только после двух, а по блату взять негде: нужных знакомств у нас здесь нет. — Вот видишь, Вовка, не надо было вчера допивать вторую бутылку… — Коша, а ты подметила закономерность: все, что есть, всегда выпивается? Да ладно, тем лучше, значит, пить в Зоне не будем… Верится с трудом… Кооперативный туалет на Крещатике находился в глубине очаровательного садика, где можно было спокойно курить. Пребывание в благоустроенном сортире стоило 10 копеек, их нужно было опустить в прорезь турникета, и после проникновения в зеркально-кафельную нирвану ответственная дежурная отматывала для вас ленту туалетной бумаги… Умывшись с дороги и слегка подкрасившись, я почувствовала себя немного лучше, вроде бы нервная дрожь прошла. * * * В Правкомиссии все было по-старому, кроме одного. В телетайпной сидела телетайпистка. Значит, теперь я делю с ней помещение. Телетайпистка Таня, из Киева, ростом мне в подмышку, дырявила мозг стуком клавиш и при этом смотрела чистыми круглыми глазами. В них отражалось неприятие. То есть инструкции от Валенко и Чернина она получила, база отношений со мной была ими заботливо создана. Лет тридцати, Таня к тому же считала меня соплячкой, что не замедлило привести к конфликту. Впрочем, на сей раз конфликт оказался для меня эпохального значения. Интуитивно и абсолютно неожиданно для самой себя в ответ на ее очередную фразу о ненавистных москалях я заорала, да как грубо! Я осаживала зарвавшуюся Таню с ее неуместным шовинизмом на понятном ей языке – а внутри стучало: «Боже, стыд какой! Откуда у тебя такая лексика?! Как ты вообще можешь так разговаривать с людьми?!» – и вдруг я заметила, что круглые птичьи глаза Тани начали теплеть. После этого случая она, кажется, не только меня зауважала, но и – мистическим образом, не сходя со своего телетайпного места, – полюбила тем странным типом любви, переходящей в обожание, доселе мне незнакомым, который я встретила в этой новой зонной жизни и никак не могла для себя определить. Такой, например, была любовь сотрудников отдела к Валенко… Преданная любовь к сильному. Скорее обескураженная, чем довольная победой, остаток совместного нахождения в телетайпной я была приговорена слушать душераздирающие истории Таниной жизни. Она обитала в киевской хрущобе и делила десятиметровую комнату с родителями и девятилетней дочкой, отец пил, мать болела, муж гулял и ушел, когда девочке было два года. Ее чернобыльские жилищные условия мало отличались от киевских, зато здесь она была сама себе хозяйка, от семейства отдыхала, да и зарплату с прежней сравнить нельзя… |