Книга Чернобыль, любовь моя, страница 64 – Надежда Петренко

Он объяснил, что вынужден был остаться с детьми в ответ на обвинения жены, что он «из-за своей прошмандовки» совсем их забросил. Что ж, дети – это святое… Я не могла не простить его. Уже той же ночью, наверное, опровергая все медицинские постулаты, мы опять занимались любовью.

И зачем я его сделала, этот аборт?! Тогда весной, по крайней мере, можно было почти с уверенностью утверждать, что ребенок будет нормальный. А теперь?!

* * *

Двадцать третьего августа мы таки уехали. Правда, перед началом учебного года все поезда были забиты, не очень-то помогали даже чернобыльские пропуска. Помыкавшись и поругавшись с начальником вокзала, размахивая моим «ВСЮДУ», я все же купила два билета в плацкартный вагон. В нем ехали солдаты, пахло портянками, козлом, ну и тем, чем всегда воняет: сортиром, куревом… Только выйдя следующим утром на московский перрон, я почувствовала счастье избавления.

Вечером мы до чертиков напились шампанским в кафе «Крымское», том самом, где познакомились, благо родители деликатно уехали на дачу и в квартиру можно было вернуться «на рогах». Чернобыль имел для меня один благотворный эффект: родители смирились с присутствием Володи в моей жизни и, в частности, в нашей квартире… Следующим вечером мы опять напились в «Крымском». Вовка поил ползала, собирал вокруг себя толпу алкашей и официантов и кричал: «Класс! Там у нас класс!» На третий вечер мне уже стало казаться, что я чего-то не понимаю. Наверное, там и правда – класс?..

В пьяном угаре, любви и похмелье прошли шесть дней. На седьмой я вдруг осознала, что завтра ехать обратно, в эту «классную Зону», – и задохнулась от ужаса, слез, температуры, в общем, от того, что называется неприятным словом «истерика». Моя истерика была ужасной… но ничего уже не могла изменить. Деньги наши были пропиты. Володя ехал. Моя трудовая книжка лежала в «Комбинате». Выбора у меня не было.

Я пошла в ближнюю церковь. Вглядываясь в темные прекрасные лики, я молилась, как умела. О Господи, спаси и помилуй рабу Твою грешную… О Господи, что же ждет меня там?..

Из шума поезда, из стука колес вместе с тупой пульсирующей болью в голове родилась фраза: «Смертельной для сосны является такая же доза, что и для человека». Откуда это? Из отдельского отчета?.. «Рыжий лес» был сосновым… А за Днепром сосен нет, только по-прежнему сияют как ни в чем не бывало чистые сердечки маковок, и чуть тронута осенним золотом листва… Неужели сегодня я опять увижу сгоревшие рыжие сосны?..

Поезд, ускорив на последних километрах ход, чтобы сократить опоздание, раскачиваясь, как маятник, и то и дело отшвыривая меня от окна тамбура к стенке, неумолимо приближался к Центральному вокзалу в Киеве. Володя сидел в купе и держался обеими руками за голову – болела после приконченных за ночь двух бутылок коньяка «Белый аист».

На вокзале меня охватила нервная дрожь. Было 1 сентября, безумный летний поток измученных пассажиров с детьми, ночевавших на чемоданах по нескольку дней, сошел, в длинном современном стеклянном переходе и в роскошном старом здании вокзала царила некоторая даже, можно сказать, непринужденность – по крайней мере, мы ни разу не споткнулись об узлы, не налетели на острые локти… Но почему так давит сердце? Какое-то острое и неприятное ощущение, как будто сосет под ложечкой… До отхода автобуса еще три часа, только в штаб нужно ехать сразу, отметиться, а то не будет места. А потом можно пойти погулять, чтобы не толкаться в крошечной приемной штаба.