И все-таки я еще и еще раз убеждаюсь, что – как бы ни был журналист хорош, умен, опытен, как бы замечательно он ни знал теорию, – Чернобыль глазами приезжающих – это абсолютно не то, что Чернобыль глазами живущих. В нас настолько сильна первоначальная установка, что с нее сбивает лишь потрясение, причем, вероятно, не разовое, а многократное, постоянное. Я адаптировалась к истинному Чернобылю, увидела его изнутри, без искажений – через четыре с половиной месяца работы здесь. Очевидно, есть люди более проницательные – однако знаю, что у всех знакомых, во всяком случае москвичей, период адаптации был достаточно долгим. Безусловно, есть журналисты более опытные, чем я, – но им, к сожалению, либо не удалось увидеть изнанку Чернобыля-1987, либо они попали под крошащий души маховик, который начал с бешеной скоростью раскручиваться в Зоне примерно через год после аварии. Листаю книгу В. Губарева «Зарево над Припятью» и – да простит меня автор, я с огромным уважением отношусь к его знаниям в области атомной энергетики и опыту завотделом науки «Правды», – ловлю себя на ощущении сродни зубной боли: опять то же самое… нет, не ложь, вовсе нет; все это – правда, но – не вся правда… Сквозь патетико-оптимистический тон повествования проступает та самая «установка», с которой и я восемь месяцев назад приехала сюда. Установка на «общую беду», «общую боль», патриотизм и героизм, – какой боли мне стоило отказаться от нее! А вот и фактические данные, безапелляционные утверждения – и снова не ложь, просто отдельные, порой ошибочные, хотя вполне честные, мнения отдельных, порой не владеющих ситуацией, хотя вполне компетентных людей выдаются за истину в последней инстанции. Наверное, тоже без всякого злого умысла, а просто по естественному здравому рассуждению что этим людям, специалистам в данной области, можно доверять.
Здесь, в Чернобыле, я отвыкла от словосочетания, в котором название городка фигурирует рядом со словами «беда», «боль». Но здесь, через познание изнутри, Чернобыль действительно стал моей личной болью, от которой хочется кричать. Избитое сочетание слов обрело совсем иное содержание.
Я пишу о Чернобыле не потому, что мне есть что сказать. (Помните, у Ромена Роллана: «Первый закон искусства: если можешь не говорить – молчи»?) Я пишу о Чернобыле потому, что больше не могу молчать. Надежда, что многое можно еще исправить и это может зависеть от объективности тех, в чьих руках перо, – эта надежда дает мне право.
* * *
Следующий день… был день страшный. День, который перевернул мою жизнь. По крайней мере, всю мою «последнюю» жизнь, до этого дня… седьмого марта.
В 14:30 в «Комплексе» началось общее собрание. Я приехала к началу, Володи не было в зале, и я села рядом с Гришей и Толиком. Мне показалось, что оба взглянули на меня как-то странно.
Первым выступал небезызвестный Мухин, зам генерального по науке. (На каждом заседании он тут как тут, вот спрашивается, когда он наукой занимается?)
— Спецпредприятие «Комплекс», как мы знаем, занимается дезактивацией территории и объектов. От него собирается отделиться самостоятельная единица – производственное объединение «Спецатом». В его задачи будет входить разработка новых методов дезактивации и новой техники. В тридцатикилометровой зоне остаются еще некоторые загрязненные территории, но их площадь неуклонно уменьшается, так что в перспективе на базе «Комплекса» будет создан завод по переработке радиоактивных отходов. К 1995 году численность персонала составит шестнадцать тысяч человек, включая «Комбинат» и три с половиной тысячи работников атомной станции. В Славутич к этому времени заселим шестьдесят тысяч.
