Книга Чернобыль, любовь моя, страница 132 – Надежда Петренко

— Вы знаете, я слышала, что в ночь на двадцать четвертое в столовой спецаппарата устроили пьянку до четырех утра…

— Я тоже слышал. Но нас там не было, к сожалению. Не успели поймать их с поличным.

— Анатолий Ефимович, спасибо вам за доверие, за правду! – не выдержала я.

— Хотите сказать, что здесь это редкость? – парировал умница Ильницкий. Музыченко улыбался.

Мы засиделись в их отделении в Припяти, за окном была уже черная ночь, и я вдруг вспомнила, что сегодня концерт в чернобыльском Доме культуры, который организовал, в частности, мой муж. Мои новые друзья посадили меня в милицейскую машину, и она доставила меня домой. Там уже никого не было, но в окно я увидела выходящего из своего дома Жору.

22:00. Мы с Жорой в чернобыльском ДК слушаем хвост концерта Киевского КСП. Ребят привез Юра Косин; первый после аварии концерт в Припяти и еще один, в Чернобыле, организовали они с Вовкой. Вовка сидит в зале с Толиком Ивановым, мы с Жорой садимся в том же ряду, но отдельно. И я вдруг ловлю себя на мысли, что мы с Вовкой еще ни разу не были вместе в театре, в концертном зале! Ведь у нас не было ни одного культпохода, за исключением, в самом начале нашей истории, посещения кинотеатра «Звездный», где показывали «Пролетая над гнездом кукушки» – фильм, который я знала, обожала и хотела обязательно показать своему мужчине. Вовка тогда прослезился, потом долго повторял, что он так понимает Николсона, так понимает! Любопытно, что он отождествлял себя с героем фильма… И вот, получается, сегодня мы – впервые на концерте. Чернобыльский Дом культуры, весь зал – все те же ватники… Судя по хвосту, концерт был не очень удачным, хлопали вяло: каэспэшные песни, по-моему, более камерные и рассчитаны на узкий круг любителей «за дружеским столом». Но какая же тишина повисала в зале на каждом выступлении! Рабочие, солдаты – как напряженно они слушали! Что это? Эффект чернобыльской оторванности от мира?

После концерта все вместе пошли в Жорин дом-музей, где гостей разместили на ночь; сидели до двух за чаем, слушали их, потом они двинулись, собственно в «музей», рассматривали коллекцию: «балдели», сказал Жора. А мы ушли спать.

И вот еще: пока я слушала эти каэспэшные песни, рвущие душу, – вдруг все поплыло в голове как-то некстати; вспомнила девочку Карину с ее неосторожным, пока мы еще не окончательно напились: «Я представляю, что будет!», всплыли детали, другие встречи – с его женой, с лаборанткой в первый вечер, с еще одной подругой (наверняка любовницей) Милой… Странно, что мне это так лезло в голову, ведь я считала, что ревность – чувство низменное, презренное и мне незнакомое.

* * *

После создания «Спецатома» мной был запланирован «круглый стол» с его ведущими сотрудниками: Андреевым, Гришей, Володей, Толей… Я собиралась записать их размышления о ликвидации и о необходимости создания новой структуры для предотвращения будущих аварий, обработать в статью и отправить в «Новое время», прогрессивный журнал с репутацией честного стража перестройки и проводника гласности.

В ночь перед собранием, на котором должна была решиться судьба «Спецатома», Володя долго не мог успокоиться. Я подсунула ему валерьянки, которая была у меня всегда наготове. Он, наконец, уснул. А я потихоньку выбралась из его сонных объятий и села на кухне набрасывать черновик к будущей, такой важной для меня публикации: