Онлайн книга «Белые розы Равенсберга»
|
Внизу, в коридоре, все еще стояла та взлохмаченная старуха с бамбино на руках – ребенок больше не вопил, так как рот у него был занят соской поистине устрашающего вида. — Buon’ giorno, Signora[90], – задержался князь около нее. – Какие прекрасные светлые мансарды наверху! Они, наверное, всегда заняты художниками? Старуха ограничилась нелюбезным «да», но князь вытащил кошелек и одарил малыша хрустящей, новой банкнотой, – и все вокруг будто солнцем озарилось. — Да-да, синьор, такие прекрасные, светлые мансарды наверху! Слава богу, сейчас все они заняты! А то ведь беда, когда они стояли пустыми, самая настоящая, вопиющая беда! Та мансарда, которую сейчас занимает синьор Спини, полгода стояла пустой – сама Мадонна направила к нам его стопы! — Понятно. Но до него ведь жил еще один художник там же, который сейчас в отъезде и обещал вернуться, разве нет? — О нет, синьор! Раньше мансарду этого синьора Спини три года занимала одна художница по веерам, и она – увы! – покончила с собой, la poveretta[91]! И потому никто не хотел туда въезжать. Но тот синьор сверху сказал, что ему это безразлично: мол, не верит он в души вокруг нас, в неупокоенные души. Для него это плохо, очень плохо, синьор, но мы все равно были рады, когда он перебрался из Рима к нам наверх со всем своим художественным барахлом… Князь Хохвальд кивнул старой ведьме, пожелал ей доброго дня и пошел домой, обогатив свой опыт еще одним эпизодом: теперь к сочувствию по поводу неразумного сословного чванства кавалера невольно примешивалась и доля презрения, несмотря на то что князь сказал себе, что обстоятельства требуют некоторой снисходительности. Теперь прежде всего ему нельзя было ни единым взмахом ресниц выдать, что он не верит россказням Спини о «друге-художнике», ибо к чему ущемлять чью-то гордость, если в этом нет насущной необходимости? Что же касается изготовления «древностей», то это касается лишь совести Спини да недалекой и невежественной публики, которая позволяет себя обманывать. Тут Хохвальд невольно дотронулся до «рококо»-веера в нагрудном кармане пальто и улыбнулся – он ведь и сам из числа той самой недалекой публики: Спини явно умеет очень ловко и дерзко разыгрывать знатоков… Нет, теперь этот человек определенно заинтересовал его: отчасти из-за художественных способностей, отчасти из-за образа жизни в целом. Дома, на виа Маджо, он обнаружил, что «ларец Бьянки Капелло» уже доставили. Нет, этот предмет ничем не выдавал подделку – ни малейшего несоответствия эпохе: дерево было старым, потемневшим от хранения и яркого солнечного света; следы древоточцев, вероятно, были аккуратно просверлены, или в дерево выстрелили дробью; фурнитура и замки, очевидно, изготавливались по хорошим старым образцам; краски казались потускневшими, их состарили с помощью скипидара и сиккативов[92], а изображение было выполнено в чистейшем вкусе чинквиченто… — Жаль, такой талант! – все же произнес князь и во время сиесты размышлял обо всем этом. Несколько часов спустя, когда на башне собора пробило шесть, он столкнулся с кавалером Спини на пороге дома графа Эрленштайна. — Хорошие новости, князь! – воскликнул кавалер. – Мой друг прибыл как раз сегодня, примерно с час тому назад, чтобы упаковать свои вещи для доставки в Рим. «Мадонна делла Стелла» полностью в вашем распоряжении. |