Книга Белые розы Равенсберга, страница 37 – Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

— Такого сундучка я никогда прежде у тебя не видела, папа, – сказала Зигрид, передавая его графу, после того как тщательно прошлась по нему щеткой. – Из-за черного бархата он выглядит таким мрачным!

Граф молча убрал шкатулку в шкаф, потом обернулся и со значением посмотрел на дочерей.

— Этот черный ящичек – собственность Ирис, – торжественно проговорил он. – Это завещано ей, и я взялся хранить его до срока… До того момента, когда меня не станет. В моем завещании все подробно изложено. Зигрид, ты отвечаешь за то, чтобы шкатулка оказалась у твоей сестры.

Девушка молча протянула отцу руку, Ирис же опустила лицо на руки и, казалось, окаменела.

К счастью, в дверь постучали – это был Убальдо, который вызвал Зигрид по домашним делам. Когда она вышла из комнаты, граф приблизился к своей второй дочери и нежно поднял ее лицо.

— Мое дорогое дитя, – сказал он с бесконечной любовью. – Никто не умирает немедленно от одного лишь упоминания смерти!

— Нет, папа, – ответила она тихо и с некоторым усилием. – Дело не в этом… Ты знаешь, я бы справилась с собой, чтобы тебя не расстраивать. Но тут что-то необычное: как только я взяла эту шкатулку в руки, это прошло сквозь меня – только не смейся, папа! – как озноб по всему телу, как безымянный ужас, и я не могла пошевелить ни рукой, ни ногой.

Но граф не засмеялся. С любовью он провел по белокурой головке дочери, смертельно побледневшей, склонившейся к нему на плечо. Он не находил слов, чтобы объяснить ее ощущения или опровергнуть их.

— Человек часто подвержен необъяснимым чувствам, душевным движениям, тут только это и можно сказать, – проговорил он наконец просто, вполголоса. – Сейчас тебе лучше, солнышко?

— Да, папа, спасибо. Все прошло, но все мои члены как после страшного, тяжелого сна… Пожалуйста, не говори об этом Зигрид. Она посмеется надо мной, а я этого не вынесу… В первый раз не смогла бы!

— Это останется между нами, – заверил ее граф. – Но я хотел сказать тебе кое-что, о чем не должен узнать никто третий, и Зигрид в том числе.

Он вернулся к потайному шкафу и достал оттуда хорошо запечатанное письмо.

— Возьми его, дитя, и спрячь хорошенько, прочти только после моей смерти, – сказал он серьезно. – Ты должна поручиться мне, что эти печати не будут сломаны раньше, – мне не нужны никакие другие заверения, клятвы, ибо я полностью доверяю тебе. Сохранишь, дитя?

Ирис послушалась и дрожащей рукой убрала письмо в карман своего платья. Ее губы побелели от волнения, но она не произнесла ни слова – то, что она не могла высказать, за нее сказали глаза… Однако граф понял это молчаливое согласие и ответил отеческим поцелуем в щеку.

— И еще, – продолжил он, достав из шкафа белый футляр с портретной миниатюрой, – этот портрет, так тебя восхитивший, он твой. Но держи это в секрете – мне не хотелось бы, чтобы Зигрид узнала. Ее может задеть, что он достался тебе, а не ей. Возможно, наступит время, когда она будет думать об изображенной здесь с меньшей любовью, чем ты со своим добрым сердцем… Потому я и вручаю его тебе – это портрет моей несчастной сестры.

На этих словах легкий возглас удивления сорвался с губ Ирис.

— Так что спрячь миниатюру как следует, моя Ирис, она определенно не для чужих глаз. Но я не решился ее уничтожить, – продолжил граф. – Правильно это или нет – кто знает… Иди теперь к себе, дитя, побудь одна, тебе это пойдет на пользу. Ничего не говори – я привык читать в твоем золотом сердце, как в книге. Слова нам с тобой ни к чему!