Онлайн книга «Белые розы Равенсберга»
|
И с этим Хохвальд кивнул своей невестке и понес аус дем Винкелю оплетенную флягу. Почти в тот же момент слуга объявил о прибытии экипажа, и так как поезд Спини на Франкфурт отбывал лишь немногим ранее, чем поезд аус дем Винкеля на Гамбург, оба уезжали в одном экипаже. С певцом все прощались очень сердечно, и Спини не избежал принятых в этой стране и предписанных правилами хорошего тона рукопожатий – один из наимилейших обычаев, который был привнесен и в fin de siècle[242]. Одна лишь мадам Кризопрас осталась в неведении и приглашала Спини на все ее будущие «вечера» во Флоренции, а когда он остановился перед Сашей, той ничего не оставалось, как протянуть ему холодную дрожащую руку – вероятно, в последний раз. Только Фуксия не присутствовала на этом прощании с обоими господами. Когда экипаж отбыл, решено было понаблюдать за все еще высоко стоящим морем с защищенной от ветра террасы. Борис между тем метался в поисках жены, без устали призывая: «Фуксия! Фуксия!», и обнаружил ее наконец в одной из примыкающих к салону комнат: она упала там на медвежью шкуру и рыдала в носовой платок без всякой заботы о своем лице. — Боже, Фуксия! Что же ты делаешь? – удивился Борис. — Мое сердце разбито! – простонала она и, вспрыгнув, начала размахивать белыми кулачками под самым носом у Бориса. – И ты в этом виноват! – кричала она на него. Борис отступил на шажок и залился неудержимым смехом. — Не-е-е, Фуксия, как же ты выглядишь? – пискнул он. – Вот ужас-то! Не-е-е, это в конце концов… Это же… Ха-ха-ха-ха-ха-ха! Ручьи слез, лившиеся из глаз Фуксии, внезапно пересохли – одним прыжком, как кошка на мышь, бросилась она к ближайшему зеркалу… — Как татуированная индейская скво! – Борис, согнувшись, гоготал за ее спиной. И в его словах была своя правда. Розовый грим, большое количество карминово-красного на губах, темно-коричневый на бровях и ресницах, нежно-голубой вокруг глаз и, наконец, тонкая жемчужная пудра – все это под воздействием слез и медвежьей шкуры смешалось в интересный мраморный узор, который и впрямь придавал пикантным чертам княгини Укачиной-Кризопрас известную дикость. Пару секунд прекрасная Фуксия таращилась на свое отражение в зеркале, в котором виднелся и скорчившийся от смеха Борис, а затем со скоростью молнии повернулась, и ее маленькая, но очень сильная правая рука поднялась – раздался странный хлюпающий звук; мгновение позже с прикрытым наполовину лицом Фуксия метнулась в тишину своих покоев навстречу входящему князю. — Что это было? – с недоумением поинтересовался Хохвальд. – Я слышал, ты только что смеялся… — Так точно, за это она мне и влепила, – пожаловался Борис возмущенно, потирая левую щеку. Хохвальд покачал головой. — Друг мой, так не может продолжаться, – сказал он полушутя-полусерьезно. – Она не подпускает тебя к деньгам, она отвешивает тебе пощечины… — Прошу тебя! Это была первая, – вступился за супругу Борис. — Все должно быть иначе, – договорил князь. — Именно так! Все должно быть иначе! – разгорячился Борис. – С завтрашнего дня, дядя, в нашей семье в цене будут только моя воля и мое слово! Спорим?.. И ведь все сбылось, правда, по самой простой причине – на следующее утро Борис оказался единственным членом семьи Укачиных-Кризопрас, и некому было противостоять его воле. Ибо когда он довольно поздно поднялся, то, к своему изумлению, он не обнаружил спящей Фуксии – ее вообще не было в спальне, а напротив, на туалетном столике, лежало письмо на листке толстой травянисто-зеленой бумаги с изображением светлячков в углу, и в этом послании фиолетовыми чернилами разборчивым деловым почерком Фуксии значилось: |