Книга Сломанный мир, страница 108 – Анна Мори

Гэрэл изо всех сил пытался примирить победителей и побежденных. Он хотел по мере возможности восстановить жизнь дворца, работу городских служб, чиновничьего аппарата. На некоторые должности он назначил чхонджусцев, но многие оставил за местными чиновниками – как ни крути, чхонджусцы были чужаками здесь, а он не хотел оказаться в роли диктатора не только безжалостного, но и бестолкового: лишь демонстрируя хоть какое-то уважение к местным, можно было надеяться на диалог и перемены к лучшему. Впрочем, о реформах и улучшениях пока было рано думать. Сейчас бы вернуть все как было.

У него было много задумок, но сил – гораздо меньше, этот город словно высасывал их из него. Дни бежали один за другим и терялись, он каждый раз твердил себе, что назавтра уж точно возьмется за дело, но обещания так и оставались обещаниями.

Все во дворце напоминало о той осени, что была год назад. Вещи, книги, бесчисленные изображения драконов на предметах. Лица и наряды придворных. Бумажные фонарики. Чья-то игра на эрху. Листики кленов на дне ручья.

…Старики в городе, играющие за маленькими столиками в настольные игры, заставляли его вспоминать про «Туман и облака». Чай: он хорошо помнил, какие чаи любил Юкинари.

Он перебирал режущие осколки памяти, постоянно представлял себе, как сложилось бы все, если бы он выбрал ту, другую дорогу, на которую Юкинари звал его. Память услужливо подсовывала все моменты, когда можно было изменить ход событий.

Если бы он дал согласие служить ему той ночью в саду у драконьего пруда…

Если бы после битвы у реки Сэтагава поскакал вперед своих людей на заброшенную императорскую виллу и предупредил его…

И даже когда они в последний раз встретились в Когте, было не поздно: у Гэрэла было достаточно влияния тогда, он мог бы, наверное, устроить переворот и убить Токхына, если бы мыслил холодно и четко. Но в его голове тогда царил полный хаос.

И еще он вспоминал те слова, сказанные Юкинари, когда они встретились на рынке в нижнем городе: «Давайте уедем в Юйгуй… Тогда эта война не коснется нас», – они были как рука, протянутая в безнадежной мольбе. Безнадежной – потому что Юкинари, конечно, понимал, что такого не может быть никогда.

Он клял себя за то, что не может перестать думать об этом, вырваться из этого больного круга.

Он мучился от бессонницы и, хоть и обвинял во всем стучавший в окна дождь или сырой холод, но догадывался, что виновато скорее вино и душевный непокой.

Каждую ночь Гэрэл говорил призраку Юкинари все, что хотел сказать и не сказал; представлял, что тот ответил бы ему. Как они вместе закончили бы эту демонову войну, как обсуждали бы планы, вместе склонялись бы над картами и бумагами. Составлял в уме бесконечные – иногда до самого рассвета – истории, умолял простить его. И в конце концов, обессиленный, падал в объятия сна – и в какой-то один-единственный миг перед засыпанием ему казалось, что все исправлено, что он прощен, и все, все теперь будет хорошо.

Во дворце было не только сыро, но и страшно холодно. Здесь были сотни спален, и императоры в прежние времена постоянно их меняли – разумная мера предосторожности, учитывая, что недоброжелателей всегда было предостаточно. Гэрэл отмахнулся от предостережений и выбрал одну. Приказал принести туда побольше ковров, одеял, книг, вина и ярких светильников. В серо-зеленой стылости дворца эта комната была похожа на живое сердце, которое пульсировало и перекачивало горячую кровь. Если бы не его обязанности, он с радостью забыл бы о мире, который начинался за пределами этой теплой светлой комнаты. Он всей душой возненавидел этот мир, этот город, отгороженный от него мутной стеной дождя.