Книга Красная метка, страница 112 – Арсений Либис

Конечно, раньше я говорил, что игры с задним проходом не ведут ни к чему хорошему. Но лучше так, чем нарушить обещание, данное великим предкам. Так они стали тайными любовниками. Юэй-гун понял, что всегда любил только ее, чудесную фею, что встретилась ему некогда на берегу Уйми. А госпожа Манаи, хоть и чувствовала некоторый стыд перед умершим супругом, не могла остановиться, слишком было ей хорошо в его могучих объятиях. Конечно, ему было далеко до Шио, но она снова чувствовала себя желанной и наполненной. Юэй, бывало, так наполнял ее, что потом требовалась помощь служанок. Они поднимали императрицу над золотым тазиком, давили на живот, и из заднего прохода выливалось столько семени, что оно едва не выплескивалось из подставленной посуды. Позже служанки использовали этот нектар, чтобы натирать свою кожу, отчего она блестела серебристым лунным светом.

А вот проклятие Юэя ширилось и росло. Каждый раз, когда он соединялся с императрицей, получал от нее подарок или титул, в нем росло чувство, что ему этого недостаточно. Он достоин гораздо большего. Он постоянно слышал голос в голове. Он шептал Юэю, что он тот, кто разбил кочевников, кто уничтожил лжепророка, кто привёл к покорности мятежные роды. Без него Манаи была бы низложена, а империя рассыпалась бы на осколки. И разве справедливо, что он, истинный спаситель, должен стоять на коленях перед женщиной? И разве справедливо, что трон, который он удержал, принадлежит не ему?

Юэй смотрел на себя в полированную бронзу и не узнавал того, кто глядел на него оттуда. Он видел не птицелова, а императора в золотом халате с драконом на груди. Если Химу был сыном мельника, то почему бы основателю новой династии не быть бывшим птицеловом?

Он стал требовать большего. Он требовал, чтобы его имя упоминалось в указах рядом с именем императрицы. Он требовал, чтобы советники кланялись ему ниже, чем ей. Он требовал, чтобы его портреты висели в Золотом дворце. Манаи, сначала удивлённая, затем встревоженная, пыталась мягко осадить его, но он не слушал. Она дарила ему земли, титулы, золото, но он не насыщался. Каждый новый дар лишь разжигал в нём чувство, что он заслуживает большего. И однажды ночью, в её покоях, когда их тела ещё хранили жар недавней близости, он сказал ей то, что давно зрело в его душе.

Он сказал, что хочет стать императором. Что она должна объявить его своим мужем, возложить на его голову корону и отречься от власти в его пользу. И госпожа Манаи впервые в жизни рассмеялась ему в лицо. Она сказала, что он безумен, что он забыл, кто он и откуда пришёл, что его гордыня ослепила его, что он смешон в своих притязаниях, как ребёнок, требующий луну с неба. И смех её был подобен осколкам разбитого стекла, вонзающимся в его сердце.

В тот миг что-то оборвалось в душе Юэя. И он занёс руку и ударил императрицу по лицу. Голова Манаи мотнулась в сторону, и из разбитой губы потекла кровь. В тот же миг вбежали слуги, услышавшие шум. Они замерли на пороге, увидев императрицу с окровавленным лицом и стоящего над ней разъярённого полководца. Но госпожа Манаи, поднимаясь с колен, отерла кровь тыльной стороной ладони и сказала, что это была случайность, что она поскользнулась и ударилась о резной подлокотник. Слуги не поверили, но никто не посмел возразить. Все знали, что Юэй-гун — спаситель империи, что за ним стоит армия, что никто не сможет защитить их от его гнева. И они молча покинули покои, оставив её наедине с тем, кто только что поднял на неё руку.