Книга Месть. Холодное блюдо любви, страница 77 – Екатерина Мордвинцева

Я не хотела этой пустоты.

Я хотела свободы.

Но свобода теперь означала его смерть. Или мою.

Какой жестокий выбор.

Утром я не вышла к завтраку.

Элли принесла еду в комнату — я не притронулась. Она спросила, что случилось — я не ответила. Она сказала, что граф спрашивает о моём здоровье — я велела передать, что жива и здорова, но видеть его не желаю.

Николас не пришёл.

Не постучал. Не позвал. Не прислал записки.

Только лента — моя красная лента, которую я отдала ему в обмен на медальон — лежала на столике у двери.

Я взяла её.

Понюхала.

Она пахла не мной.

Она пахла им — дымом, деревом, чем-то горьким.

Он носил её у сердца всю ночь. И вернул. Потому что понял, что не имеет права на неё. Потому что я — не его. Не сейчас. Может быть, никогда.

Я сжала ленту в кулаке.

— Проклятый граф, — прошептала я.

И заплакала.

В первый раз за долгое время — не от злости, не от страха, не от жалости.

От бессилия.

От того, что не могла выбрать.

Любить или ненавидеть.

Жить или умереть.

Спасти его или погубить.

Я не знала.

Я знала только, что медальон всё ещё лежал на моём столе — тяжёлый, холодный, пульсирующий.

И что я не наложила на него разорительное заклинание.

Потому что разорять было нечего.

Всё уже было разрушено.

До основания.

Вечером я вышла в гостиную.

Николас сидел у камина — в кресле, которое он ненавидел (слишком мягкое, слишком женское), и смотрел на огонь.

Он не обернулся, когда я вошла.

— Ты пришла, — сказал он.

— Я пришла, — ответила я.

— Чтобы ненавидеть?

— Не знаю. Может быть. Чтобы понять.

Я села напротив.

Между нами был столик — пустой, без чая, без печенья, без ничего.

— Ты сказал, что проклятие убьёт тебя через год, — начала я. — Это точно?

— Врачи говорят — да.

— А маги?

— Маги говорят — может быть, раньше. Если я перестану бороться.

— Ты борешься?

— Каждый день, — сказал он. — Ради тебя.

— Не надо бороться ради меня, — сказала я. — Борись ради себя.

— Я забыл, как это, — ответил он. — Бороться ради себя. Слишком долго я жил для других. Для отца. Для рода. Для проклятия.

— Тогда начни снова, — сказала я. — Прямо сейчас.

Он повернулся ко мне.

В его глазах не было пустоты. Была боль. И надежда.

Странная, неправильная надежда на то, что я — та, кто сломает проклятие. Не ненавистью. Не любовью.

А просто тем, что я есть.

— Ты странная, Азалия, — сказал он.

— Я знаю, — ответила я. — Ты уже говорил.

Мы сидели так до полуночи.

Говорили о пустяках — о погоде, о лошадях, о том, что Элли боится грозы, а старый камердинер Николаса ворует печенье из буфета.

Не о проклятии. Не о любви. Не о смерти.

Просто разговаривали.

Как обычные муж и жена.

Как люди, у которых есть время.

Даже если его почти не осталось.

Медальон я вернула на место.

Сама.

Положила в шкатулку, закрыла крышку и убрала её на тумбочку — туда, где она стояла раньше.

Николас смотрел на меня.

— Зачем? — спросил он.

— Не нужен он мне, — ответила я. — Холодный металл. Проклятое железо. Только руки пачкает.

— А заклинание?

— Передумала.

— Почему?

— Потому что разорять — это разрушать, — сказала я. — А мне надоело разрушать. Я хочу строить.

— Что?

— Не знаю, — честно ответила я. — Что-то новое. Из руин.

Он встал.

Подошёл ко мне.

— Можно? — спросил он.

— Что?

— Обнять тебя.

Я смотрела на него.

На его седые виски. На его дрожащие руки. На его глаза, которые боялись отказа.