Книга Месть. Холодное блюдо любви, страница 57 – Екатерина Мордвинцева

Вино пахло сладко, тяжело, с нотками вишни и ещё чего-то терпкого, почти лекарственного. Идеальный вкус, чтобы спрятать яд.

Яд.

Я не принесла его с собой. Я не держала при себе никаких отрав. Но в этом замке, в этой комнате, в этой бутылке — мог ли быть яд уже? Может быть, кто-то из слуг? Может быть, враги, которые желали графу смерти? Может быть, само проклятие, которое устало ждать и решило ускорить процесс?

Я смотрела на бутылку.

В моей голове созревал план. Или не план — тень плана. Или просто мысль, которую я не решалась додумать до конца.

Если я дам ему это вино — и если в вине есть яд — он умрёт. Проклятие закончится. Я буду свободна. Вдовья свобода — не самая радостная, но всё же свобода. Я смогу вернуться в Файервид. Смогу выйти замуж снова — за кого-нибудь нормального, здорового, без проклятий и теней на стенах.

Я смогу жить.

И не будет больше этих серых дней. Не будет волчьих шкур на стенах. Не будет дождя, который идёт неделями. Не будет его — с его седыми висками, дрожащими руками и печальными глазами, которые смотрят на меня так, будто я — единственное солнце в его бесконечной зиме.

Я налила вино в кружку.

Тёмная, почти чёрная жидкость наполнила глиняный сосуд до краёв. Я держала её в руках и чувствовала, как тепло — моё тепло — переходит в холодную керамику, и как холод — его холод — поднимается по моим пальцам к запястью, к локтю, к самому сердцу.

— Ты умрёшь, — прошептала я. — И всё закончится.

Я подошла к кровати.

Наклонилась над ним.

Он был так близко — я чувствовала его дыхание на своей щеке, горячее, лихорадочное. Чувствовала запах его кожи — под слоем пота и усталости всё ещё тот самый, древесный, глубокий, почти живой.

— Николас, — позвала я. — Проснись. Выпей вина. Тебе станет легче.

Его веки дрогнули.

— Азалия, — прошептал он.

Голос его был слабым, сломанным, как старая струна.

— Я здесь, — сказала я. — Пей.

Я поднесла кружку к его губам.

Он сделал глоток.

Маленький, слабый, почти детский. Вино стекло по подбородку, оставив тёмное пятно на серой коже.

— Ещё, — сказала я.

Он сделал ещё глоток.

И ещё.

Кружка почти опустела.

Я смотрела на него, и моё сердце билось где-то в горле, и руки дрожали, и в голове пульсировала одна мысль: «Ты убиваешь его. Ты убиваешь человека, который смотрел на тебя как на солнце. Который перевязывал твою рану шёлковым платком. Который подарил тебе звезды в камне, потому что знал, что ты скучаешь».

— Азалия, — прошептал он снова, но теперь не мне.

Во сне.

Его глаза были закрыты, но лицо вдруг стало мягче, моложе — будто проклятие отступило на несколько мгновений, давая ему передышку.

— Цветок мой, — сказал он.

Я замерла.

— Цветок мой, — повторил он, и уголки его губ дрогнули в слабой, почти невидной улыбке. — Не уходи. Останься. Пожалуйста.

Кружка выпала из моих рук.

Глиняный звон разбился о каменный пол, и тёмное вино растеклось лужицей — похожей на кровь, на ковёр, на те звёзды, что он подарил мне, чтобы я не сжигала больше его вещи.

Я смотрела на него.

На его лицо — во сне спокойное, беззащитное, почти красивое.

На его губы, которые только что произнесли «цветок мой».

И чувствовала, как что-то внутри меня — то самое, что я пыталась заморозить, запереть, убить — оттаивает.

Трещина.

Маленькая.