Книга Месть. Холодное блюдо любви, страница 54 – Екатерина Мордвинцева

По чему-то другому.

По тому чувству, которое возникало, когда он смотрел на меня. Когда говорил: «Я не хочу твоей смерти». Когда перевязывал мою руку шёлковым платфорком.

По чувству защищённости.

По чувству, что я не одна.

— Чёрт, — сказала я вслух. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Я не хотела этого чувствовать. Не сейчас. Не здесь. Не с ним.

Но чувство было. Настоящее, живое, пульсирующее — как кольцо на моём пальце, которое снова стало тёплым.

—

Ночью я не спала.

Сидела на подоконнике, смотрела в окно на звёзды — настоящие, не те, что под полом. Они были далёкими, холодными, равнодушными. Но они напоминали мне о нём.

Я думала о записке.

«Если будет скучно — сожгите западный ковёр».

Он знал, что я сожгу. Знал, что мне будет скучно. Знал, что я любопытна, как кошка. Знал, что меня привлекает опасность и тайны.

Он знал меня.

И это бесило.

Потому что я не знала его. Совсем. Я знала факты — его детство, его жён, его проклятие. Но я не знала его чувств. Его желаний. Его страхов — настоящих, не тех, что он показывал.

Он открывал мне душу, но не всю. Какие-то комнаты оставались запертыми, и ключи от них он носил с собой.

А может быть, я просто не хотела их видеть.

Потому что если бы я увидела всё, мне пришлось бы признать, что он не враг.

И что он заслуживает любви.

Не той, купленной страхом и проклятием. Настоящей. Искренней. Свободной.

А я не умела любить.

Я не знала, как это делается.

В моей семье любовь была сделкой. Отец любил мать, пока она приносила ему наследников. Мать любила отца, пока он был богат и влиятелен. Сёстры любили меня, пока я была полезна.

Никто никогда не любил меня просто так.

Без причины.

Без выгоды.

Без контракта.

Николас говорил, что любит. Но он тоже хотел что-то получить — мою любовь, моё проклятие, мою смерть — я не знала. Он сам, кажется, не знал.

— Я не умею любить, — прошептала я в темноту.

Звёзды не ответили.

Только волки завыли в лесу — далеко, печально, безнадёжно.

—

Наутро третьего дня я проснулась с решением.

Я не буду больше пытаться навредить Николасу.

Не потому, что люблю его. Не потому, что простила. А потому, что это бесполезно. Всё, что я делаю, оборачивается против меня. Шипы — против моей руки. Ковёр — против моего сердца.

Я не умею воевать с ним.

Может быть, потому что война — не то, что нам нужно.

Может быть, нам нужно перемирие.

Я спустилась вниз, села за стол, взяла перо и бумагу.

«Николас.

Я сожгла ковёр. Звёзды были красивыми. Спасибо.

Не знаю, зачем ты это сделал. Может быть, чтобы позабавить меня. Может быть, чтобы показать, что ты знаешь меня лучше, чем я сама. Может быть, просто потому, что ты хороший человек, а я не хочу этого замечать.

Я попробую. Замечать.

Не обещаю любви. Я не умею любить. Но я обещаю перестать враждовать.

Возвращайся целым.

Азалия».

Я сложила письмо, запечатала его своим кольцом — отпечаток бесцветного камня на воске — и отдала гонцу.

— Передай графу лично в руки, — сказала я.

Гонец поклонился и ускакал.

Я осталась одна.

В большом зале, под взглядами волчьих шкур.

И чувствовала себя… легче.

Не счастливой. Не влюблённой. Не освобождённой.

Просто чуть меньше одинокой.

—

Николас вернулся вечером.

Я слышала, как стучат копыта во дворе, как он отдаёт команды конюхам, как его тяжёлые шаги поднимаются по лестнице.