Книга Месть. Холодное блюдо любви, страница 52 – Екатерина Мордвинцева

Я замерла.

Пламя ковра погасло так же внезапно, как и вспыхнуло. От ткани остался только пепел — чёрный, лёгкий, который медленно кружился в воздухе, как снег.

А под полом…

Под полом был космос.

Тысячи звёзд. Миллионы. Они мерцали, переливались, двигались — не как неподвижные точки на небе, а как живые существа, которые дышали, пульсировали, танцевали.

Я опустилась на колени прямо в пепел и прижала ладони к камню.

Камень был тёплым. И гладким — хотя на вид казался шершавым.

— Что это? — прошептала я.

И вдруг звезды ответили.

Не голосом. Не звуком. Чем-то другим — вибрацией, которая прошла сквозь камень, сквозь мои ладони, сквозь кости, сквозь кровь.

Ты здесь.

Не слова. Мысль. Чужая, древняя, огромная.

Ты пришла.

Я попыталась отнять руки — не смогла. Они приросли к камню, как будто кто-то держал их.

Не бойся. Мы те, кто смотрит сверху. Те, кто помнит. Те, кто ждёт.

— Чего ждёте? — спросила я.

Правды. Любви. Того, кто снимет проклятие.

— Я не могу снять проклятие, — сказала я. — Я не умею любить по заказу.

Мы не просим любить. Мы просим смотреть.

Звёзды приблизились. Они были уже не под полом — они были вокруг меня. В комнате. В воздухе. Они проходили сквозь меня, и я чувствовала их холод — не физический, а какой-то другой, космический, вневременной.

Смотри на нас, Азалия. Смотри и помни. Звёзды не лгут. Звёзды не предают. Звёзды не умирают.

— Что я должна увидеть?

То, что скрыто. То, что ты боишься признать.

И я увидела.

Не глазами — сердцем. Прямо в груди, как будто кто-то открыл дверцу и зажёг свет.

Я увидела Николаса.

Не таким, каким я его знала — хмурым, молчаливым, уставшим. А таким, каким он был до проклятия. Мальчишкой с седыми прядями (они были уже тогда, ещё до того, как проклятие проснулось). Подростком, который учился владеть мечом, падал, вставал, падал снова, но не сдавался. Юношей, который впервые увидел Элеонору и улыбнулся — так широко, так радостно, так по-человечески, что у меня защемило сердце.

Я увидела его боль.

Когда Элеонора умерла, он неделю не выходил из комнаты. Когда отец заставил его жениться на Изабель, он пил горькую ночь перед свадьбой, пытаясь утопить отвращение к себе. Когда Изабель бросилась на него с ножом, он не защищался — он стоял и смотрел на неё, и ждал, когда она ударит.

Она ударила. Он выжил. Она умерла.

И он плакал над её телом, целовал её холодные руки, просил прощения у женщины, которая ненавидела его до последнего вздоха.

Он не чудовище, — сказали звёзды. Он человек. Сломанный, испуганный, отчаявшийся. Но человек.

— Я знаю, — прошептала я. — Я уже знаю.

Ты знаешь головой. Но сердцем — нет. Сердцем ты всё ещё боишься его. Боишься поверить. Боишься, что он обманет. Боишься, что умрёшь, как те, кто были до тебя.

— Это разумный страх.

Разумный страх — это трусость, наряженная в мантию мудрости.

Я хотела возразить, но звёзды не дали.

Посмотри на него сейчас. Посмотри на то, что он делает в эту минуту.

И я увидела.

Граница. Холодно, ветрено, снег идёт — крупный, липкий. Николас стоит на крепостной стене, смотрит на север, на земли, где живут дикие племена, которые мечтают захватить замок. Он не в шубе — в одном кожаном камзоле, хотя мороз трещит. Он не чувствует холода. Проклятие сжигает его изнутри, делает кровь горячей, а кожу — бледной.