Книга Месть. Холодное блюдо любви, страница 48 – Екатерина Мордвинцева

— Ты говоришь это так легко, — сказала я.

— Это не легко, — ответил он. — Это больно. Потому что каждый раз, когда я говорю это, я вспоминаю, что могу потерять тебя. Но я всё равно говорю. Потому что если я умру, не сказав этого ни разу, моя смерть будет бессмысленной.

Мы сидели напротив друг друга.

Между нами был стол, заставленный едой, которую никто не ел.

Между нами была пропасть из страха, недоверия и чужой боли.

Но в этой пропасти начинал прорастать маленький росток.

Не любви. Пока нет.

Но надежды.

А надежда — это уже много.

Николас уехал на рассвете.

Я слышала, как он возится в гостиной — собирает какие-то бумаги, тихо переговаривается с камердинером, скрипит сапогами по каменному полу. Слышала, как он подошел к двери моей спальни и замер. Долго стоял. Я чувствовала его присутствие даже сквозь толстое дерево — тяжелое, тёплое, живое.

Он не постучал.

Не попрощался.

Просто стоял.

А потом его шаги стихли.

Дверь в коридор открылась и закрылась. И наступила тишина.

Такая тишина, какая бывает только в замках, где живут проклятия. Звенящая, плотная, почти осязаемая. В ней не было ничего уютного — только пустота и холод, которые заполняли каждую щель, каждую трещину в стенах, каждую складку тяжёлых портьер.

Я лежала на кровати, смотрела в потолок и ждала.

Чего?

Чувства облегчения.

Освобождения.

Радости от того, что наконец-то могу побыть одна, без его тяжёлых взглядов, без его молчания, без его дрожащих рук, которые перевязывали мою рану шёлковым платком.

Но облегчение не приходило.

Вместо него в груди поселилось странное, липкое чувство, похожее на тоску. Я не хотела называть его скукой. Я не хотела называть его вообще.

Я просто лежала и смотрела в потолок.

— Ты рада, — сказала я себе вслух. Мой голос прозвучал глухо в пустой комнате. — Ты должна быть рада. Он уехал. Три дня свободы. Никто не будет следить за тобой, не будет читать нотации, не будет смотреть на тебя своими печальными глазами, от которых хочется то ли плакать, то ли бить посуду.

Я села на кровати.

— Я рада, — повторила я громче.

Солнце за окном — тусклое, северное, почти не греющее — пробивалось сквозь тучи. Дождь кончился. Впервые за много дней. Может быть, это знак. Может быть, мир радовался вместе со мной.

Я встала, накинула халат и подошла к окну.

Лес чернел на горизонте. Волки не выли — молчали, будто тоже уехали вместе с Николасом. Только ветер гулял по замку, завывая в башнях, хлопая ставнями, играя с дымом из труб.

— Свобода, — прошептала я.

И почти поверила в это.

День тянулся медленно.

Я позавтракала одна — в большой столовой, под взглядами волчьих шкур и мёртвых гербов. Еда была вкусной, но безвкусной. Чай — горячим, но не грел. Я сидела во главе длинного стола, за которым можно было усадить пятьдесят человек, и чувствовала себя мышью в огромном, пустом соборе.

После завтрака я поднялась в библиотеку.

Не в ту, подземную, с мерцающими звёздами на потолке и каменным алтарём. В обычную — пыльную, заброшенную, с книгами, которые никто не читал десятилетиями. Я надеялась найти что-нибудь интересное. Роман, может быть. Сборник стихов. Даже скучную историю Бейвудов, если больше нечего будет делать.

Но книги были на древних языках, которых я не знала. Или на языке, который я знала, но текст был таким скучным, что глаза слипались после первой страницы.