Книга Месть. Холодное блюдо любви, страница 47 – Екатерина Мордвинцева

Он посмотрел на меня.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

Он помолчал.

— Это будет трудно, — сказал он. — Проклятие не любит, когда его изучают. Оно предпочитает, чтобы ему подчинялись.

— Плевать я хотела на то, что любит проклятие, — сказала я. — Я хочу жить.

— Я тоже, — сказал он. — Поэтому я помогу.

Он протянул руку через стол.

Я взяла её.

Его рука была тёплой — как в день свадьбы, но теперь это тепло не пугало меня. Оно грело.

— С чего начнём? — спросила я.

— С основ, — сказал он. — С того, как проклятие реагирует на магию. С того, как отличить своё колдовство от чужого. С того, как защитить себя от отката.

— Ты знаешь всё это?

— Я учился на своих ошибках, — сказал он. — И на ошибках своих жён. Слишком многих жён.

В его голосе была боль.

Не та, которую он показывал мне раньше — сдержанная, мужская, почти невидимая. Настоящая. Глубокая. Та, которую он носил в себе годами и никогда никому не показывал.

— Расскажи мне о них, — попросила я. — Об Элеоноре и Изабель. Не факты. О них. О том, какими они были.

— Зачем? — спросил он.

— Потому что я хочу знать, — сказала я. — Кого ты потерял. И почему ты боишься потерять меня.

Он молчал так долго, что я уже решила — не ответит.

Потом начал говорить.

Тихо. Медленно. С болью, которая не утихала даже спустя годы.

Элеонора была весёлой. Она смеялась громко, заразительно, и когда она смеялась, даже проклятие замолкало на несколько мгновений. Она любила танцевать и ненавидела, когда кто-то повышал голос. Она умерла в день свадьбы, перерезав себе горло, потому что тень вошла в неё, а она не смогла с этим жить.

Изабель была тихой. Она почти не разговаривала — только смотрела. У неё были грустные глаза и руки, которые всегда дрожали. Она ненавидела Николаса — не за то, что он сделал, а за то, кем он был. Она прокляла его искренне, всей душой, и он убил её, когда она бросилась на него с ножом. Ей было девятнадцать.

— Я похоронил их рядом, — сказал Николас. — Под старым дубом на восточном холме. Иногда я хожу туда и разговариваю с ними. Прошу прощения. За то, что не смог спасти. За то, что вообще встретил их на своём пути.

— Это не твоя вина, — сказала я.

— Моя, — ответил он. — Я знал о проклятии. Знал, чем это кончится. Но я женился снова. И снова. Потому что надеялся. Потому что не мог смириться с тем, что обречён.

— Ты не обречён, — сказала я.

— Я обречён, — покачал он головой. — Как и ты. Пока проклятие не будет снято, мы оба обречены. Но я не хочу, чтобы ты умерла. Даже если для этого мне придётся умереть самому.

Я смотрела на него.

На его седые виски. На его уставшие глаза. На его руки, которые дрожали, когда он говорил о мёртвых жёнах.

И я поняла.

Он не просто боялся потерять меня.

Он боялся, что я стану ещё одним именем на могильной плите. Ещё одной женщиной, которую он не смог спасти. Ещё одной причиной ненавидеть себя.

— Я не умру, — сказала я. — Я не позволю себе умереть. И тебе не позволю.

— Ты не можешь это контролировать, — сказал он.

— Могу, — ответила я. — Я — Азалия де Файервид. Моя прабабка сожгла армию. Моя мать пережила отца, хотя никто не давал ей больше года. Я сильнее, чем ты думаешь.

— Я знаю, — сказал он. — Поэтому и люблю.

Он снова сказал это.

Люблю.

Как что-то само собой разумеющееся. Как факт, который не требует доказательств.