Книга Месть. Холодное блюдо любви, страница 34 – Екатерина Мордвинцева

— И она умерла?

— Она убила себя, — сказала Агнес. — Взглянула в зеркало, увидела в своём отражении Моргану и перерезала себе горло. Николаус нашёл её через час. Он держал её в руках и плакал. А потом похоронил и не женился десять лет.

Я смотрела на портрет.

На рану на шее.

На расколотое кольцо.

— А вторая жена? — спросила я.

— Изабель, — сказала Агнес. — Её привёз отец Николаса. Силой. Она ненавидела его. Она прокляла его искренне, всей душой. И он убил её, когда проклятие начало пожирать его заживо. Она не хотела умирать. Но проклятие не спрашивает.

— А третья?

— Третья? — Агнес подняла бровь. — Третьей не было. Только ты.

— Но слуги говорили…

— Слуги врут, — перебила Агнес. — Или не знают правды. Вторая жена была последней. После неё Николас поклялся, что больше никогда не женится. Но проклятие требовало. Оно всегда требует. И ты появилась.

Я сделала шаг назад.

— Я появилась, потому что мой отец продал меня.

— Нет, — Агнес покачала головой. — Ты появилась, потому что Николас увидел твой портрет и понял: это она. Та, кто может его спасти. Не проклятием, не смертью. Любовью.

— Он не знал, что я его полюблю.

— Он надеялся.

Я посмотрела на портрет Элеоноры.

На её пустые глаза.

На её расколотое кольцо.

— Если я посмотрю в глаза тени, я тоже умру?

— Если ты посмотришь, когда не готова — да, — сказала Агнес. — Но если ты посмотришь, когда полюбишь и будешь любима… тень может отпустить тебя.

— Отпустить?

— Ты не умрёшь. И проклятие исчезнет. И тень уйдёт. Искать другое тело. Другую семью. Другую боль.

Я сжала кулаки.

— А если я не полюблю?

Агнес посмотрела на меня долгим, печальным взглядом.

— Тогда ты умрёшь. Так же, как Элеонора. Или как Изабель. Или как ещё сотня женщин до них, чьи имена никто не помнит.

— Почему вы мне это говорите?

— Потому что я устала, — сказала Агнес. — Я стерегу эту башню сорок лет. Сорок лет я смотрю, как женщины приходят и уходят. Как они умирают. Как плачет Николас, когда никто не видит. Я хочу, чтобы это кончилось. Кончилось по-настоящему. С любовью. С победой.

Она взяла меня за руку.

Её пальцы были холодными, как лёд.

— Полюби его, Азалия, — прошептала она. — Полюби, или освободи его. Но не оставляй так. Не оставляй умирать в одиночестве.

Я хотела сказать, что не могу полюбить по приказу.

Хотела сказать, что я не кукла, которой можно приказать чувствовать.

Но слова застряли в горле.

Потому что я смотрела на портрет Элеоноры.

На её расколотое кольцо.

На слово «прости», написанное кровью.

И думала о Николасе.

О его седых волосах.

О его дрожащих руках.

О его голосе, когда он сказал: «Я не хочу вашей смерти, Азалия».

Он не хотел моей смерти.

Он хотел моей жизни.

И любви.

Пусть даже купленной ценой страха.

Я выдернула руку из пальцев Агнес.

— Спасибо, — сказала я. — За правду. За предупреждение. Но я буду решать сама.

— Конечно, дитя, — кивнула Агнес. — Только ты и можешь решать. Никто другой.

Я повернулась и пошла прочь.

Из комнаты с портретом.

Из подземелья.

Из башни.

Я шла быстро, не оглядываясь, и ступени под моими ногами скользили, и стены дышали рунами, и где-то в глубине башни кто-то плакал.

Женщина.

Моргана.

Или Элеонора.

Или я сама.

Я выскочила из башни, как из огня.

Дверь за мной захлопнулась сама собой. Замки щёлкнули — три раза, громко, окончательно.