Книга Исповедь жертвы, страница 108 – Дебора Массон

Я не знаю, как долго это длилось. Игнорируя усталость в руках и боль в груди, я закричал пробегавшей мимо женщине, чтобы она звонила в «скорую», – она уже бежала к нам, прижимая телефон к уху, еще до того, как добралась до берега.

Королевская больница Абердина находилась буквально через дорогу, от моих глаз ее скрывали только здания. Я бы добрался до приемного отделения за десять минут, если бы не пытался сохранить жизнь Хоуп.

Поэтому мне пришлось ждать «скорую» там. Тяжело дыша от отчаяния. Дыша за нас обоих, пока я не услышал вой сирены. Я знаю только, что Хоуп была жива, когда мы ворвались в двери приемного отделения, но к ночи ее жизнь поддерживали уже лишь аппараты.

За некоторое время до…

Бип… Бип… Бип… Бип…

Машина у ее постели пищала, не переставая.

Удар сердца… Еще один… Еще…

Да, ее дыхание поддерживало электричество, но по крайней мере она еще дышала.

– Но ведь это аппараты дышат за нее.

Мне было на это совершенно наплевать, потому что это никак не меняло того факта, что она все еще была здесь. В этом была какая-то надежда. Специалисты могли ошибаться, когда говорили, что больше ничего нельзя сделать.

Ты была рядом со мной; мы оба сидели прямо в неудобных креслах с деревянными подлокотниками, не рассчитанных на длительное пребывание в них. Но это не имело значения. Другие кресла, другая комната – это ничего бы не изменило.

Наша дочь, наша Хоуп, вот-вот должна была умереть у нас на глазах, и мы, ее родители, сидели друг подле друга, словно запечатленные на каком-то больном домашнем видео, наблюдая за происходящим.

Друг подле друга, но не вместе.

Мы уже давно не были вместе по-настоящему.

Не разговаривали, не касались друг друга.

Не изобрели еще то кресло, которое принесло бы облегчение в подобной ситуации.

Ведь у нее был пульс – был! Я чувствовал его. Слабый, но поднимающий кожу под моими пальцами. Говорящий мне, что она все еще была здесь – живая. Безмолвно кричащий мне: «Не смей отпускать меня, папочка».

Она дышала. Вместе со мной. Я видел это – ее грудь поднималась и опускалась, когда я вдувал воздух в ее легкие. Когда, мигая сине-белыми огнями, машина «скорой помощи» на предельной скорости влетела через узкий, обнесенный каменными колоннами вход в Уэстберн-парк; ее колеса разрывали мокрую траву, а сирена вопила во всю мощь, пока они пересекали поле, чтобы добраться до нас.

Я дышал ради нее, вместе с ней, мы были единым целым – кожа к коже, соприкасаясь через тонкую завесу между жизнью и смертью.

Ты моя.

А я твой.

Ты весь мой, папочка.

Я весь твой, детка.

Я повторял это про себя снова и снова. Всю дорогу, до тех пор, пока ей не вставили трубку, а затем, по-видимому, перенесли ее через поле в машину «скорой помощи». Я следовал за ними, удивляясь, кто или что приводит в движение мои конечности, и изо всех сил старался не упустить ее из виду.

Втиснулся в салон за врачами, отказываясь слушать что бы то ни было, пока они неохотно запихивали Бруно в переднюю часть машины, и держал ее ручку, раз за разом повторяя, что все будет хорошо. Я держал ее.

Ты моя, а я твой.

Я бы ни за что не допустил, чтобы с ней случилось что-то плохое. Никто и не собирался отпускать ее.

Мгновения казались вечностью, пока «скорая помощь» стремительно неслась мимо светофоров, и мне чудилось, что прошли уже часы, а не минуты, ведь отделение неотложной помощи было буквально в двух кварталах от парка. И вот мы прибыли: мою руку силой отняли от ее, чтобы вытащить Хоуп из машины «скорой помощи», а я остался позади, когда мою девочку поспешно унесли на носилках через двойные двери, грохоча ими по асфальту. Когда мне сказали подождать в приемной, я кричал внутри себя; быть может, наблюдая, как за врачами захлопываются двери, забирая у меня мою Хоуп, мою надежду, я кричал и снаружи, я не знаю.