Книга Белая королева, страница 148 – Евгения Сафонова

Серебряный блеск сострадания.

— Если это правда, почему ты не сказала сразу? – выплёвывает Чародей вместе с кровью. – В последнюю нашу встречу?

Улыбка скользит по её губам и спадает с них, как шёлк:

— Тебе ведь надо было ради чего-то жить.

Я не вполне осознаю смысл её слов, отказываюсь осознавать. Я лишь хватаюсь за его руки, боясь отпустить их хоть на миг. Чтобы на сей раз быть рядом.

Чтобы на сей раз всё же удержать того, кто хочет уйти.

Фонари с северным сиянием бросают цветные блики на лицо Чародея. Озеро и нас троих накрывает ледяной купол молчания; в каждой его секунде – тяжесть столетий, проведённых в мечтах о мести.

Как можно променять подобный груз, который ты нёс так долго, на девчонку, которую знаешь всего…

— И что же будет? Если я поверю тебе?

Усталость, прорезавшаяся в этих вопросах, ещё тяжелее нарушенного молчания.

— Вы вернётесь в твою башню – вместе. У тебя снова появится дитя, и ещё – ученица, которой ты передашь знания, накопленные за века, – отвечает Белая Королева. – Графская дочь умрёт, родится дочь чародея, которая оставит след в истории и подарит тебе семью. А когда ты навеки сомкнёшь глаза, ведь дарованная мною жизнь клонится к закату, она будет рядом. С мужем, которого ты поможешь ей обрести, со своими детьми, которых ты поможешь ей воспитать. Будет так.

В чёрных зрачках, устремлённых на нас – бесконечность, в голосе – мягкость, горным цветком пробившаяся из-под холодности. Я не думала, что Королева на такую способна. Не думала, что она способна взращивать, не разрушать.

Не думала, что услышу подобное о собственной жизни, где краеугольным камнем столько лет был один только ты.

Я вдруг понимаю: уже не я держу Чародея, а он меня. И взгляд его держится за моё лицо, словно я – единственная точка опоры в его вновь разрушенном мире.

— Иди, пташка, – говорит он. Этот голос снова – его. – Твой брат ждёт.

— Но…

— Иди. Не бойся. Я дождусь тебя.

В словах куда больше того, чем он сказал.

Он может лгать, но я верю, как всегда ему верила.

Наши руки размыкаются, но между нами остаётся нечто большее, чем соприкосновение. Я всё ещё чувствую это, пока снова бегу через ледяной зал, пока взбегаю по голубым ступенькам, теперь – не останавливаясь.

И пока бегу, понимаю.

…она знала всё. Даже то, что ей не нужна стража. Даже то, что можно не бороться за жизнь.

Она знала, что вместо неё за другую жизнь поборюсь я.

Ноги взбегают по последним ступеням, и за белым столом в белой комнате я вижу тебя.

Комната проста, но тебе никогда не было нужно богатство. Стены – не из снега, из белой кости, хранящие тепло. Перед тобой нотные листы, гитара лежит на коленях; ты пишешь вороньим пером, смахиваешь кудри со лба сотни раз виденным жестом, от которого сжимается сердце. Рядом стопка бумаг, исписанных не нотами – словами. Дневник? Письма, так и не отправленные мне?..

На ногах твоих нет оков. Ты не стеснён неведомыми чарами. Ты не похож на застывшее изваяние, как в моём сне.

Ты не пленник здесь.

Я понимаю это со всей безнадёжной ясностью.

Ты слышишь мои шаги и оборачиваешься. На твоём лице – покой, такой светлый, каким я никогда тебя не видела. Ты бывал со мной мечтательным и печальным, холодным и весёлым, нежным и злым, но никогда – умиротворённым.

Я вспоминаю, на какой ноте мы расстались, и боюсь увидеть тот же взгляд, убивавший меня в последний наш разговор. Но глаза твои ширятся, и в них – радость, когда ты откладываешь гитару, поднимаешься на ноги и называешь моё имя.