Книга Куклолов, страница 125 – Дарина Стрельченко

В зеркалах всё выглядит правдивей; Олег вгляделся в себя – похудевший, в россыпи синяков и царапин, с неестественно красными, обкусанными, обветренными губами и нервным блеском в глазах. Потом опустил взгляд на Мельника – его лицо было спокойным и отрешённым, как море в самый глубокий штиль; владеющий собой, чуть скучающий, чуть снисходительный.

— Мельник, – вдруг испугавшись, позвал Олег.

Испугавшись, что Мельник не ответит.

Он и не ответил. Пока.

Я проснулся среди ночи, от серебристо-белой вспышки, грохнувшей над кроватью. Вскочил, на автомате схватил рюкзак, рванул к дверям и ударил по выключателю. Лампочки в люстре заискрились и секунду спустя погасли.

Всё ясно. Выбило пробки.

— Просто выбило пробки, – медленно проговорил я, тщательно расправляя покрывало. Надо же: уснул вчера, даже не расправив кровать, прямо поверх бархатистого, в старых пятнах пледа. Он, однако, скрывал под собой белоснежное бельё, от которого пахло острой, но приятной отдушкой. Пододеяльник и наволочки светились в темноте, как полотна снега. Как волосы Мельника.

Я усмехнулся этой мысли. Весь мир крутился вокруг кукол; всё, что я видел, сводилось к ним. У отца, наверное, было так же.

Кое-как, в свете телефонного фонарика, я умылся, а потом выглянул в коридор, собираясь спуститься к администратору, – жить без света не очень-то приятно. Навстречу шла горничная со стопкой белья в руках.

— Девушка! У меня в номере, кажется, пробки выбило.

— Доброй ночи. Давайте посмотрим.

Она зашла внутрь, пристроила простыни на комоде и щёлкнула выключателем – комната озарилась вся, включились прикроватные светильники, люстра под потолком, бра на стене и торшер у массивного лакированного стола.

Я зажмурился. Полная тьма под веками. Когда открыл – заплясали объёмные, ослепительные мушки.

— Всё в порядке, – улыбнулась горничная.

— Да. Спасибо. А что-то не включалось…

Она пожала плечами, ещё раз пожелала доброй ночи и ушла.

Я помотал головой. Раскрыл рюкзак, чтобы куклы подышали воздухом. Обошёл номер, гася свет. Оставил только масляный торшер: масло в нём, подсвечиваясь, спирально поднималось, потом опадало, потом снова поднималось. Игра золотых пузырьков завораживала; я глядел на них, наверное, минут пять, и заметил, что горничная оставила простыни, когда её уже и след простыл.

— Надо бы отнести, да? – подмигнул я высунувшейся из рюкзака Арабелле. Чешуя на её хвосте поблёскивала в свете торшера. Я не удержался: провёл пальцем. Подошёл к телефону, чтобы позвонить и вызвать горничную, и обнаружил на стопке простыней серебристую бумажку. Это ещё что? Какая-то этикетка?

Нет, это была не этикетка. Это была гладкая, тонкая, блестящая рекламка: серебряные звёзды – едва различимые на белом фоне, если смотреть прямо, и острые, выпуклые и глубокие, если повернуть бумажку ребром. «Чревовещатель Ираёль. Я отвечаю на вопросы, подобно пустыне. Павильон № 75».

Что ещё за поэзия, подумал я, скомкал бумажку и хотел швырнуть в ведро. Потом опомнился: это же не моя. А потом снова, разом вспыхнули все лампы – только не в номере, а в голове.

«Я отвечаю на вопросы, подобно пустыне».

Павильон номер семьдесят пять.

Изо всех сил сжимая рекламку вспотевшими, скользкими пальцами, я выглянул в окно. Часы показывали глубокую ночь, и ярмарка только разворачивала свои шатры: поднимались тенты, яростно светили прожектора, трепетали флаги. Туда-сюда, словно букашки, сновали сотрудники и рабочие.