Книга Не бойся меня, страница 51 – Дарина Стрельченко

* * *

Саша не помнит суматошного дня. Саша помнит вечер и ночь. Потому что это слишком хорошо: уснуть в своей постели. Слишком спокойно, слишком славно: засыпать, слыша за стеной приглушенные голоса родителей, папин смех и мамин сердитый шепот: «Сашку разбудишь!»

Это слишком радостно, слишком успокаивающе и расслабляюще: в полусне видеть сквозь прикрытые веки, как дверь отворяется, мама проскальзывает в комнату вместе с лучом света из коридора, садится на постель рядом и гладит по волосам. Молчит, но это молчание нежнее слов. Мама наклоняется и целует, думая, что Саша уже спит. Саша не спит. Саша возвращается в прошлое, возвращается в детство, чувствует такую силу от маминых касаний и поцелуя, что все случившееся кажется ночным кошмаром, который забудется уже к завтраку.

Сашу не пугает ночь. Мама поправляет одеяло, уходит, что-то говорит папе. Папа шепчет что-то в ответ. Дверь закрыта неплотно, свет сочится, сочатся голоса и покой. Саша щурится, свет дробится на ресницах, ночь тянется бесконечно. Саша лежит, не шевелясь, под тяжелым и теплым одеялом. Наклеенные на шкаф пластмассовые звезды гаснут. Нащупанный в темноте оторванный уголок обоев возвращает в детство с неодолимой силой. Саша плывет в обратную сторону по реке времени, перемигиваются звезды, поднимается тишина, кругом нет никакого зла. Ночь тянется бесконечно.

Голубое и розовое проступают за окном, все еще заклеенным на зиму. За стеклом колышутся ветки березы. Саша вспоминает фотографии подоконника, сделанные в разное время года. У поста с ними было так много комментариев, она даже не ожидала. Может быть, потому, что люди любят стабильность. Сезон за окном меняется, но горшки с суккулентами, коробки с книгами и тетради остаются прежними из года в год. Только зимой свет на подоконник падает лунный и ледяной, в марте – солнечно-карамельный, в мае – ясно-чистый, в августе – пыльно-зеленый и спокойный, в сентябре – бодрый и холодный, в ноябре – крепкий, серебряный, ждущий первого снега. Сейчас свет – апрельский, полный надежды, заставляющий трепетать и сиять самые недра тьмы.

Ночь движется к рассвету. Саша проваливается в легкий летящий сон, в посттемпературную дрему выздоровления после долгой болезни. Из кухни доносится запах кофе и сырников с курагой. Саша сквозь сон вспоминает о маньяке. Она с удовольствием и удивлением понимает, что этой ночью не было никаких снов. Она чувствует, что почти благодарна ему за то, что оказалась дома.

Это был рискованный ход: Саша взяла оладушек, провела им по тарелке, собирая гречку и остатки горчицы, и сунула в рот. В первую секунду язык чувствовал только сладость теста и солоноватую гречку, но потом где-то над небом взорвалось острое и горячее, проникло в нос и гортань, вызывая щекотку, унять которую было невозможно. Саша, кашляя и разбрасывая крошки, бросилась за водой. Залпом выпила целую чашку, потом доела оставшиеся оладьи, зачерпнула кашу прямо из кастрюли – и только тогда удалось худо-бедно потушить горчичный пожар внутри. И все равно – это был успех: впервые за много дней ей по-настоящему захотелось есть; впервые за этот бесконечно долгий и жуткий месяц появился аппетит.

Саша убрала со стола, вымыла посуду и отправилась в свою комнату – родители не переставили там ни одной вещи, не тронули ни одного плаката, тетрадки, наклейки на столе. Словно Саша ушла несколько часов назад, а не отсутствовала тут вот уже три года. В те редкие дни, когда она приезжала в Кавенецк во время учебы, она курсировала по друзьям, редакциям и кафе, до́ма разве что ночевала и плохо помнила, где именно: иногда на диване в комнате, болтая с мамой и засыпая на полуслове; иногда сидя в уголке на кухне, обсуждая с папой советские журналистские расследования, «Дюну»^[26] или «Марсианина»^[27]. Летние недели пролетали еще стремительнее: бывшие одноклассники, подружки, рыбалка, Даня, походы с ночевкой в лес… Зато теперь Саше некуда было торопиться: выйти из дома одна она все еще не рисковала, родители целые дни проводили на работе, вот и оставалось бродить по квартире, разглядывая старую мебель и знакомые пятнышки на обоях, выискивая рожицы в расколупанной краске и узор в трещинках на потолке. Рассматривая березу за окном, так выросшую за три года… Собственно, береза была едва ли не единственным, что хоть как-то поменялось. Все остальное – ровно такое же, особенно в ее комнате.