Книга Не бойся меня, страница 49 – Дарина Стрельченко

Я не могу.

S – single responsibility. Каждый класс должен выполнять только одну задачу.

Не хочу.

Не буду.

O – open-closed principle. Класс должен быть открыт для расширения, но закрыт для модификации.

Как эта пьяная анкета отличается от того, что ты пишешь обычно.

Снаружи холодно, но я чувствую холод, только когда останавливаюсь около крайнего пятого корпуса у парка и вглядываюсь в окна. Их так много, их так мало, их так ничтожно мало, и на самом-то деле так легко узнать, на каком этаже и в какой комнате живешь ты.

L – принцип подстановки Лисков. Что-то там про перегрузку функций.

Я могу узнать это в два счета.

Я держусь.

Нет. Я не могу. Не хочу. Не буду.

Я…

I – interface segregation. Много специфичных интерфейсов – лучше, чем один для всего.

Я закрываю глаза, я выгоняю тебя из мыслей и памяти. Я решаю, что вспомню, как расшифровывается SOLID^[25], и поеду домой. Я больше не трону тебя, Саша. Не бойся меня. Прости меня. Я забуду о тебе, Саша.

D – dependency injection… Нет. Inversion. Зависим от абстракций. Независим от чего-то конкретного.

Я открываю глаза, а в следующий миг слышу, как скрипит тяжелая общажная дверь. На крыльцо выходишь ты.

Я чувствую, как губы растягиваются в ухмылку. Мне больно. Я не хочу. Я хочу.

Я смотрю на тебя сквозь окна «ВкусВилла» напротив офиса. Ты вбегаешь в крутящиеся двери, такая растерянная, румяная, полная идей и страха. Мне так нравится, как ты борешься с собой, как пытается выдавить меня из своей рутины. Я же вижу, как ты боишься на самом деле. Как озираешься, вглядываясь в лица, и ищешь меня. Ты видела меня столько раз, Са-ша. Ты видела меня пять минут назад.

— Девушка, не подскажете, как до Войковской дойти?

— Прямо вдоль шоссе, потом дворами к Старопетровскому проезду. Но там лучше спросите еще раз, там очень путано.

Кто-то перерезает нитку, на которой болтается сердце, каждый раз, как я оказываюсь к тебе так близко. Так близко, что могу пересчитать твои зимние веснушки, что могу назвать тебя по имени – и ты вздрогнешь, потому что узна́ешь меня. Но я не называю, и ты не узнаешь.

Я смотрю на тебя, сидя в «Лаванде». Ты стоишь в очереди, смотришь в телефон, хмуришься. Вопрос бариста о том, что ты будешь брать, застает врасплох. Ты вздрагиваешь от обращенных к тебе фраз, ты вздрагиваешь, когда твоя коллега кладет руку тебе на плечо, ты вздрагиваешь, когда у меня звонит телефон, и твоя красная термокружка кренится, едва не выскальзывая из рук. Капучино на кокосовом молоке капает тебе на пальцы, на рукав белой, приталенной, недавно купленной, так идущей тебе блузки.

Какие же у тебя пальцы. Мне сложно удержаться, чтобы, глядя на них, не представлять, как ты наматываешь на указательный темную прядь. Мне сложно удержаться, чтобы не подойти ближе, чтобы не заставить тебя сделать это прямо сейчас. Нет, нет. Не сейчас, не здесь. Не бойся меня. Иди, иди в свой отдел, к своему столу, открывай свой ноутбук и погружайся в работу. Это ведь так важно – домашка для семинара по фотографии, правки к статье о пунктах сбора вторсырья в районе «Эклектики». Ты рассказывала все это маме, когда вы говорили по телефону в метро. Я сидел наискосок от тебя и рисовал; художников никогда никто не подозревает, ты знаешь это сама. Люди косятся с любопытством, но если и запоминают – то планшет, мольберт и рисунок, а вовсе не того, кто рисовал. Ты, столько раз делавшая наброски в метро и ходившая на пленэры, знаешь об этом на собственном опыте. У меня, взявшегося рисовать, глядя на тебя, выходит полная ерунда.