Книга Всё зло земное, страница 70 – Дарина Стрельченко

Иван шёл, держа Василису в руках – так, чтоб не слишком заметно было, кого несёт.

— Не тревожься, – квакнула лягушка. – Никто меня нынче не разглядит, кроме тебя. Другим люд занят.

Щелкали птицы, пели на все голоса. Щебет и звон стоял, пестрота перьев посреди белой зимы жгла глаз, веселила душу. Весь Крапива-Град наполнился гомоном, со всех концов бежали к Птичьей слободке мальчишки, шагали укутанные в платки бабы. Торопились ключницы с корзинами, кузнецы, водовозы, шорники^[140], бондари^[141] и ложкари, нарумяненные девицы, хмельные мужики.

У Василисы после Тени да топи глаза разбегались, да и Иван отвык от торжковой сутолоки – в последний раз с матушкой ещё ходил; сколько лет с тех пор минуло. Редки стали обильные торжища, вот и стекался народ, веселился на все лады впрок.

Тянуло морозом, костром, масляными калачами. Продавали колты^[142], серебро, речной жемчуг, сукно, пиво да колбасы. А чем ближе была Птичья слободка, тем больше на прилавках встречалось птиц, тем сильней становился гомон и тесней толпился народ. Пели птицы, будто чуяли тайну.

Когда Иван с Василисой выбрался наконец к слободке, глянул поверх треухов^[143] и малахаев^[144], – зарябило в глазах. Зимнее солнце золотило клетки, и каких только в них не было птиц! Ясноглазые, красногрудые, синепёрые, рыжекрылые… Народ стоял, заслушиваясь.

— Как красиво поют! – восхищённо вздохнул Иван.

— Ты птичьего языка не знаешь, вот и кажется, что поют. Они не поют – плачут, – с горечью откликнулась Василиса. – Плачут, что в неволе.

Иван заглянул лягушке в глаза, отнёс к краю слободки, подальше от толпы. Усадил на бочку.

— Не кручинься. Скоро Гнева явится, станет выкупа́ть.

— Никогда всех птиц не освободить, – тоскливо ответила Василиса.

Звенели бубенцы. Толпа зашумела пуще прежнего, схлынула с мощёной дороги, и оказалось, что от площади катятся к слободке сани с царицей. Снег искрился на соболиной шубе, белые пальцы теребили тесёмки кожаного мешка.

— Как же, интересно, обет её такой дать угораздило? – спросил Иван. – Кому? Да когда успела?

— Долго ли это, – слабо улыбнулась Василиса. – Гляди.

Торговцы толкались, выставляли клетки. Пронзительней, отчаянней перекликались птахи, никли к прутьям. Сани остановились. Вся площадь замерла, когда вышла Гнева и встала во всей красе – словно перламутровое облако закрыло солнце. Люд замер, ахнул… Улыбнулась царица… И засмеялась, заухала, ходуном заходила вся Птичья слободка.

— Матушка-царица птиц выкупа́ть явилась!

— Три резана, говорят, за воробушка даст!

— Свистят, щёлкают, будто весну зовут. Слышишь, Марья?

— На что ей воробушек, ей синегрудая птица нужна, редкая, у нас не водится.

— Всех матушка выкупит. Обет, говорят, давала.

— Обед? Где давала? Неужто в хоромах царских?

— Тебе, Васька, только бы брюхо набить. Не обед – обет!

— Ах, птицы-то заливаются…

— Да как она их всех на мороз-то выпустит? Почто не летом? Замёрзнут птахи…

— Ах, как поют!

— Не поют, а плачут, – едва слышно повторила Василиса. Приникла к руке Ивана. – Плачут в неволе.

Царица тем временем огляделась. Махнула сыновьям с жёнами у рыбного лабаза, встретилась глазами с Иваном; коротко кивнула.

— Спасибо, что почтили, дети мои. Большой у меня праздник сегодня. И вам спасибо, люд честной, что пришли разделить радость.