Книга Всё зло земное, страница 72 – Дарина Стрельченко

— Это Тень. Тень рвётся, – прошептала Васили са. – Батюшка рядом рыщет…

Иван, не слыша, приставил ладонь к глазам, глядел против солнца. Задумчиво, с тихой радостью повторил:

— Как поют!

— Не поют – плачут, – в третий раз откликнулась Василиса, дрожа. – А батюшке горячо тут… Пёстро… Меня выглядывает…

— Теперь-то отчего плачут?

— По птенцам своим потерянным. По жизни, в неволе минувшей. Укрой… Укрой меня, Иван, близко батюшка!

Выше, выше кружила красная пташка, летела к самому солнцу. В тучах гремели зарницы, метались вихри. Смеялись дети, и светлели морщинистые лица у стариков.

Иван нахмурился, оглянулся. Прижал Василису крепче:

— Показалось, окликнул кто… тебя…

Заискрился воздух.

— Иван, он меня увидит сейчас, – помертвев, вымолвила лягушка.

Тёмная ладонь простёрлась над лягушачьей спиной, Иван махнул рукой – отогнать, развеять. Куда там! Покорзилось, что тянется рука к лягушке – бестелесная, еле видна. Сжалась Василиса. Иван схватился за ножны, но не успел меч вынуть: засмеялась царица, самая мелкая пичуга, ликуя, взмыла ввысь – и исчезла рука.

Светло было, словно звенели серебряные струны. Птахи улетали, но звали наконец в зимние стылые края, где весь век Гневин не было счастья, весну. А Гнева ворожила им вслед, скликая тепло да добрую дорогу.

Угасали зимние свечи, свежо, влажно становилось, как ранней снежной весной. Плакала, улыбаясь, царица.

* * *

Милонег глядел из дворца на суету в Птичьей слободке, щипал бороду, слушал сквозь открытые окна гомон. С тяжёлым сердцем ждал Ратибора. Тот только-только с полюдья приехал – надо бы отложить, дать сыну отдохнуть малость… Но не было уж терпенья у царя, хотел сбросить тяжесть, разрубить узел, который столько лет сердце гнёл.

Нездоровилось нынче ему, невмоготу было царство объезжать, как в прежние годы. Отправил сына среднего. Тревожился: как его примут? Виданное ли дело: не царь, а всего только средний сын царский по городам да весям ездил. Но ведь склоняли головы, признавали, пшено несли, пушнину, воск, а где и челядь вели! Вернулся Ратибор в Крапиву-Град с богатыми дарами. Подумалось царю против воли: Иван бы, может, не хуже справился, да только как всегда: через силу, сквозь зубы. А Ратибор – ясен, весел, вошёл в тронную горницу, поклонился.

— Здравствуй, батюшка! В добром ли здравии?

Улыбнулся. Сверкнули белые зубы, скользнули в густых кудрях искры от высоких свечей, какие только для покоев царских да для монастырей лепили из чистого воска.

— Здравствуй, сын мой. В добром.

Тяжко было начинать разговор. По глазам видел Милонег: догадывался Ратибор, зачем батюшка позвал. Давно догадывался… А может, и знал давно. Как сам Милонег в глубине души знал, да всё противился, всё не мог свыкнуться, что первенец его, Яромилин сын, зерно, семя сам свою дорожку кривит, не может никак понять, что лучшего ему батюшка желает, что неверно это: по прихоти своей, по капризу от высокой судьбы лытать! Прогневить можно и людей, и силы великие… Но, может, ещё хуже, коли заставить, вынудить венец на голову надеть? Может, и этим силы высокие прогневать можно?.. Может, уже прогневил их Милонег – оттого и забрали они Яромилу?

Снял венец. Задёрнул занавесь на окне, подошёл к сыну.

— Ну, рассказывай, что видел, что люди бают?