Книга Всё зло земное, страница 67 – Дарина Стрельченко

— В лес она ночью ходит. Травяная ворожея поди. Раньше-то лес в версте от дворца стоял, а теперь она, матушка, его и подозвала дела тёмные творить!

— Ни морщинки не появляется, а годы-то идут. Не вчера, чай, с царём свадебку сыграли.

— Сынка родила, наследника. А говорили ведь повитухи и знахарки, в один голос твердили: не сможет. Не иначе как колдовство помогло. Да и странненький, говорят, сынок-то. Не заплачет, не улыбнётся. Смотрит, словно в душу глядит.

— Скот она уводит. В Больших Тетёрах коровы все полегли – нужна ей коровья кровь была для моложавого зелья!

— Идёт, говоришь, по миру правда? Вот она, идёт, – усмехнулась Гнева.

А однажды углядела, как крыжовник Яромила Ивану прямо на кусту вырастила – посреди осени-то! И вправду, выходит, ведьма?..

Знала Гнева, что людям, чтоб колдуньей наречь, много поводов не надо. Знала, да заставила себя позабыть. Сама поверила, что ведьма Яромила. Ворожея. Колдунья. И ладно, что для добра силой пользуется; захочет ведь – и зло сотворит! А коли так, то на ведьмином языке с ней и говорить станем!

Окатило тоской, а следом – завистью, чёрной жаждой. Пошла Гнева к заросшему колодцу, почти пересохшему, достала оттуда воды горькой, тёмной, в какой даже звёзды не отражались. Выпила в три глотка. До самого рассвета ломило виски, внутри горело, мысли поднимались великие, страшные. А к утру всё выстыло. Глянула Гнева на ненавистное ясное солнце. Прижала пальцы к вискам, запечатывая в них злую боль в плату за колдовство чёрного колодца. Отыскала в мешочке нужные травы, нашептала тревожные слова. Дрожали руки, путались думы, но отгоняла Гнева тревогу, отгоняла жалость: не захотела Яромила добром Тенеслов показать – что ж. По-иному будет.

Страшно было от своих мыслей, пряталась от них Гнева. Осунулась, с лица спала, а всё же не отступилась. Явилась к царскому двору с корзиной – продавать кравчему^[133] травы. Подошёл кравчий, Гнева зачастила:

— Вербена, чеснок степной^[134], коричник^[135] и кровохлёбка^[136]. Бери, бери, хорошие травы!

А сама коснулась легонько его кафтана, цепляя чёрное колдовство.

Раз кравчему травы колдовские продала, другой, третий. К окнам поварни дворцовой пробиралась, следила, те ли травы в питьё царское попали… Колдовство на золотых волосах Яромилиных завязала, чтоб другого кого, случайно отпившего, не изжить. Но никак не давалась царица: раз чихнула, другой прихворнула, на третий слегла, но и тогда встала. Слух прошёл, что на весенний торжок с царевичем явится: царь, мол, уж и на коня царевича посадил, перед ратниками провёл; пришла пора и народу Ивана Милонежича показать.

Гнева топнула ногой, сплюнула, смяла пастилу в ком, как, бывало, глину сминала. Точил страх. Зависть с жалостью словно в печи сплавились, но куда отступать было, когда трижды попробовала?

…Рыскала по закоулкам, к реке ходила и к лесу, у заводи искала и на погосте старом, к кузнецу ходила и к хорзамским умельцам по стали да по железу. Нашла наконец, что надобно было. Собрала шкатулку такую, что у самой глаза разгорелись. Были там деревянные медведи и волки – ключиком заведи, и зарычат, затопочут. Были куколки в расшитых рубахах: поверти такую куколку, она пополам разойдётся, а внутри загадка да орех лесной. Были трубки зрительные: крохотные совсем, и стёклышки в них янтарём светились, вишней и бирюзой.