Онлайн книга «Всё зло земное»
|
— Садись! Устала с дороги? Весь путь по Солони раскатился перед глазами у Гневы. Ещё как устала, царица, ты и не ведаешь усталости той… — Спасибо, матушка, что добра так ко мне. Вошла сенная девка, внесла кувшин с морсом, блюдо с пряниками. — Угощайся, странница. Села Гнева на лавку, взяла пряник. Глотнула морс: сладкий, прохладный, вкусней и в Тени не пробовала! Яромила отломила от пряника кусок, пожевала, подала сыну. Шепнула ему что-то, он засмеялся тихонько. — Много я хаживала по Солони, всякого повидала. О чём послушать хочешь, матушка? — А от чего сердце сильней всего стучало, о том и расскажи, – приглаживая вихры царевичу, молвила Яромила. С тоской вздохнула. Удивилась Гнева: неужто и у этой, золотой-ясной, маятно на душе? «От чего сердце сильней стучало…» – ну и заказ дала. Что б ей рассказать-то? Как на тени верхом летала? Как с батюшкой у печи сидели сырой осенью, глядели в огонь? Как ходили зимой по самому краю бора, смотрели, как плывут корабли под тучами, как небо с землёю сходится и далеко-далеко плещет Солонь? Сладкий морс обжёг горло. — Что только ни слыхивала, что только ни знавала я, матушка. А пуще всего сердце до́ма стучало, когда батюшка родной рядом был. Ничего так сердце не горячит, не тешит, как родимый дом. — И то правда, – вздохнула царица. Крепче прижала Ивана. – Как подумаю: придёт ему время вылететь из гнезда, без меня остаться… — То ещё не скоро, матушка, – осторожно молвила Гнева. Подалась вперёд, будто согреться хотела. Стыль стояла на улицах на пороге осени, рано ложились сумерки – вот уж глядели в окна, но словно гнал их Яромилин свет. — Не скоро. Но быстро время летит. Батюшка уж и стрелу заказал для сватовства. Оглянуться не успеть, как станет молодцем девкам на загляденье. Улыбнулась Яромила, но скользнула в улыбке тревога. Иван слез с лавки, вернулся к потешкам. Принялся раскладывать цветы по полу: тут стебелёк завернёт, там листик поправит, будто узор какой. — Да это не беда. – Яромила повела над Ивановой макушкой, словно разгоняя тучи. – Худо, что сложно им с батюшкой подружиться. Мал ещё Иван, а уж видно: разного друг от друга ждут. Это меня вправду печалит. Любой птенец вырастет, любой голубок голубем станет – жизнь так решила за нас и до нас. Но если в гнезде ссоры, если в дому родном свары, да если дом тот к тому же – царский дворец… — А чем песня та кончается? – спросила вдруг Гнева. Сама себя испугалась: не о том ведь думала! Зачем молвила невпопад? Вырвалось против воли… Вошла сенная боярышня, зажгла лучины в светцах. Спросила тихонько: — Не забрать ли царевича? — Нет, не надо. Иди… А ты… – Яромила поглядела на Гневу пытливо, раздумчиво. – Ты, странница, сама должна мне были сказывать, а вместо того песню просишь. Какая песня-то? — Та, что ты у Лаврушкиной улицы пела, – хрипло сказала Гнева. – О правде там было. О том, что идёт она по миру. А где ж она идёт, когда нет её? Когда без дома скитаешься порою… без силы… Хлопнула дверь за боярышней, метнулись огоньки лучин. Ставень стукнул, зашумел ветер в близком лесу. Иван поднял голову, материными глазами посмотрел на Гневу. Два взгляда один в один. Ниже надвинула тёмный платок Гнева, на самые брови, глаза опустила. Сказала глухо: — Спрашивала ты, от чего сердце пуще всего бьётся. Много где я бывала, но пуще всего запомнилось, как о Тенеслове говаривали. Мол, самим Кощеем книга эта писана. И есть там… всякое. Сказки тёмные. Карты… Говаривают, в царской книжнице книга эта хранится. |