Книга Всё зло земное, страница 66 – Дарина Стрельченко

— На что тебе Тенеслов? – резко спросила Яромила. Подхватила Ивана. Тот заплакал, рассы́пал цветные стёкла.

Знала Гнева: ловчее, хитрее надо. Помнила, как сама себе велела: не торопись, Гневушка, не дай царице заподозрить чего. Но не сдержалась, когда по глазам увидела: знает Яромила про Тенеслов. Не просто знает, а… читала?

— Никакая не странница ты, не богомолка, – тихо молвила царица. Поднялась. Отступила к стене. Пламенем пылали золотые волосы, горели глаза. Прижала она к груди Ивана; тот не хныкал уже, не вскрикнул – глядел только то на мать, то на Гневу.

— Не подходи, странница. Не смей подойти… На что тебе Тенеслов?

Хотела Гнева как на духу выложить: из Тени я, век брожу, одна надежда осталась домой попасть – книга эта. Открыла уж было рот… Но вперёд слов вновь поднялась зависть – чёрной змеёй, ровно как те, что из глины тянула, чтоб горшки лепить.

Стои́т, золотая, ясная! Сыром в масле катается, в парче ходит. У царевича поди исподнее шёлковое с рожденья, а сама и ножа в руки никогда не брала. Отчего ей – и любовь людская, и улыбка царская, а самой Гневе – тёмный угол на Кривой улице да дорога без конца, без света?!

Повторила Яромила холодно:

— На что тебе книга? Притворилась странницей, пробралась во дворец… На что?

Обида, злоба взвихрились, поднялись до самого горла. Даже коли захотела бы Гнева – не смогла б ничего в тот миг вымолвить. Опалила Яромилу яростным взглядом и бросилась вон. Летела по улочкам, по ступеням, по слободкам, мимо тёмных изб, ругала себя последними словами: всё испортила! Ни за что теперь не подпустят её ни к книге, ни к книжнице. К Яромиле теперь вовсе не подойти, а царю в ноги броситься, рассказать всё как есть, – тут же ведьмой назовут, выгонят из Крапивы-Града, а то и вздёрнут! Всё, всё испортила!..

Долго кружила Гнева по крайним улочкам, сначала бежала, потом на шаг перешла, затем уж еле плелась. Пусто было внутри… Добрела до своего угла, упала на лавку. Хозяин за плечо дёрнул:

— Чего это разлеглась? Горшки кто лепить будет? Сто штук слепить надо к осенним торжкам, а ты прохлаждаться вздумала?

Поднялась Гнева. Сквозь пелену, ломотьё, тоску смутную виделись светцы, чан с глиной. Осушила Гнева кувшин с водой, вспомнила морс, которым царица потчевала. Вспомнила песню:

Принялась за горшки. От сырой глины остыли пальцы, следом за ними и в голове, в груди жар унялся. Лепила Гнева, подбавляла где песок, где жемчуг, а в мыслях всё звенела та песня. Сама не заметила, как принялась напевать:

Успокоилась душа, притихла. Выждать надо – и придёт правда.

Занемели от холода пальцы. А мошкара, оказывается, отошла уж… Скоро встанет в лучшей своей поре осень: шумная, золотая. А потом и зима ляжет. А там – весна со снегами, с таяньем, с лебедями…

Выждать надо. А там решить, что делать. Столько вёрст прошла, столько лет отмучилась – неужто в шажочке от Тенеслова остановится? Не бывать тому.

…Долгими дням лепила Гнева горшки да плошки. После осеннего торга ушла к бубноделу помощницей, а к лету подалась в пастильщицы: раскладывала, нареза́ла, лакомилась остатками, вспоминая, как с Есением яблоки взбивали на пастилу. А когда невмоготу становилось, ходила ко дворцу, глядела издалека – так, чтоб ратники не заметили, – как гуляют по лужку Иван с Яромилой. А в Крапиве-Граде меж тем всё чаще шептались, что колдунья, видать, царица-матушка… И чем ближе к крайним улочкам шепотки были, тем скверней, тем поганей пахли.