Книга Всё зло земное, страница 137 – Дарина Стрельченко

Гнева прислонилась к широкому дубу, прижала сь лбом.

Шумел дождь. Пахло мокрым камнем, далёкими кострами. Кончились последние силы. Гнева опустилась в палую листву меж корней, вытерла щёки и принялась ждать летевшие к ней тени.

Долог был твой путь и тёмен твой век, Гнева. И хоть станешь тосковать по оставшимся в Солони сыновьям, по любимому мужу, хоть станет тоска эта расплатой за то, что сгубила провидицу Яромилу, – но не в Солони тосковать будешь, а в родной Тени. Долог был твой путь и тёмен твой век, Гнева, но и ты вернулась домой.

Предрассветье

Гнева помедлила, привыкая к тьме, спустилась по ступеням. В щелях брёвен чернели листья. На том берегу вспыхивали последние звёзды: Плуг, Мышиные тропки, Гусиная дорога. Высоко в небе над крутыми горами, над лесным морем вздыхали дождём облака. Пахло влажным деревом, осенней ягодой. Перелетел через тропу чёрный волк, расстелилась бурой шерстью лиса. Сверкнули чужие очи.

Гнева, неслышно ступая, сошла к реке. Под чёботы попадали, хрустя, сырые круглые шишки. От дальнего леса плыли белопарусные ладьи: не то купцы отправлялись за льном, не то ратники пламя да смерть везли в дальние страны. Паруса вились над водой, но ни плеска, ни говора не долетало по речным стёклам.

Гнева отряхнула с рукавов хвою, присела у воды. Опустила руку к тёмной глади сквозь туманные гнёзда. Протянула по локоть, но так и не достала реки: та скользила юркой змеёй, вилась меж кустов, разливалась к востоку широким поясом, под которым позёвывало, разгораясь, солнце. Крикнула птица. Гнева оглянулась.

Свиристель в боярышнике глянул на неё чёрным глазом. Склюнул ягоду, распахнул крылья и полетел, сбивая сухие листья. Солнце шепталось, сговариваясь, с купцами. Река возвращалась к берегу, ластилась к Гневе, кланяясь в ноги:

— Не сердись, матушка, тяжело ночь заговаривать на рассвет. Не сердись, что вилась-уплывала, матушка…

Ушли последние звёзды, корабли встали, чтоб расслышать, что ответит солнце, а солнце всё не торопилось: видно, не расщедрились купцы на монеты, а может, дурны были собольи шкуры в мурьях^[205] али свиристели склевали весь боярышник, опьянели и падали на лету в чёрную реку, – не желало солнце всходить раньше времени.

Гнева мокрыми пальцами сдёрнула платок, разбрызгала капли. Вздохнула ночь и затихла, слушая речные-птичьи, ночные-корабельные песни:

Заря

Вода проглотила туман, солнце выкатилось наконец с мягким блеском. Река улеглась в берега, скруглила излучины, оплакала опавшую за ночь листву, понесла её по волнам крохотными ладейками. Тут и там расходились круги: плескала, просыпаясь, рыба. Белые корабли приблизились, но по-прежнему не было от них ни звука. Свиристели смолкли, листья плыли неслышно.

— Не шуми, матушка, – шепнула река.

Гнева наклонилась, протянула руку. Вода обхватила запястье агатовым обручем^[206], холод пополз по плечу к груди. Река плескалась, лизала пальцы.

Когда Гнева подняла голову, корабли плыли уж совсем рядом. Оказалось, вовсе это не корабли, а туманные вихри, выгнутые парусами. Текли, таяли над рекой, темнел сквозь них редкий лес. Потянуло грибами да подгнившей листвой, позолотели чёрные листья. Гнева взяла в пригоршне воды, глотнула, сколько донесла до лица. Обожгло нёбо и горло, зато осталась на языке горькая сладость.