Книга Всё зло земное, страница 138 – Дарина Стрельченко

По подолу текли струи. Гнева выпрямилась, развела руки, точно свиристель, клевавший боярышник, крылья. Глянула на другой берег. Близок ли, далёк ли, а по ледяной воде в тяжёлом платье не доплыть. Представила, как захлёбывается в тёмных волнах, как вверх уходят горы и лес и небо оборачивается речным сводом. Руки вяжет, ноги ломит, нечем дышать, и в глазах черно, и в груди жжёт – будто только-только в Солони очнулась.

Отошла от реки на шаг. Чёботы намокли. Зорька мелькнула, как не было, и вот уже встал звонкий холодный воздух, малахитовый лес, небо, выкрашенное синевой, добытой из ежевики али из самого ясного корня горца^[207]. «А смерть-то в Солони как близко ходит, – подумалось Гневе. – И смертей-то как много. Только двум всё равно не бывать».

Утро

Запели сухие тихоголосые берёзы. Потянуло дымом. Свиристеля сменил переливчатый птичий хор: зарянка и чёрный дрозд, вьюрок, зеленушка и соловей. Посвист звучал всё гуще, по небу разливалось тёплое молоко, по осинам и дубам поднималась песня. Шёл от земли пар, небо раскрывалось шире и шире синим, голубым, золотым. Мир вставал огромной птицей, ликовал над рекой. Развеялись корабли, полетели по полям зёрна на будущие вёсны. А потом дрогнула, роняя ягоды, ветка, и Гнева услышала из-за куста:

— Ш-ш… Вот, гляди! Корень тут, не запнись.

Гнева отступила на шаг, упёрлась в стену избушки. Над крыльцом чернели старые гнёзда, окна затянуло, по брёвнам бежали черника да мох. Дикая малина поднималась выше слюдяных вставок. Гнева укололась о малину, пальцем тронула бледную ягоду, что увяла, не успев налиться солнечным да лесным соком. А в кустах опять зашептали:

— Ты гляди на реку, гляди, тишь какая, какая краса!..

Затрещали ветки, засмеялась девица, а потом смех оборвался, вырвался из чужой груди вздох:

— Ай, диво!

Гнева стянула на груди платок, выглянула из малины. Парень и девица замерли на берегу в двух шагах – ровненько где она прежде стояла. Но не смерть в воде видели; а что видели – кто их знает, но точно не смерть, на смерть с такими лицами не глядят…

Парень склонился к девице, девица опять засмеялась – тихо, звонко, и всё затуманилось, пошло рябью, будто в ручей бросили ожерелье и камни-жемчужины размыло с непрочной нити.

Запела большая синица. Заскрипели далеко вёсла, и дно лодки, что плыло между водою и воздухом, что глядело в небо, брюхом пролетая над омутами, загудело влажно-протяжно, тяжело-деревянно:

Полдень

Солнце вызолотило всё кругом. Гнева давно сняла платок, сбросила телогрею. Тепло стало, разморило. В лесу перешёптывались кикиморы, на тонкой полоске меж чащей и речкой устраивали болото.

Потянулись рыбаки. Вода разносила звуки: качала на зыби рыбачьи заговоры, копытный стук, рыбий плеск; совсем как в родном Реговье. Гнева опустилась в тени избы на кривой пень, сложила на коленях руки. Малина клонила к лицу ягоды, а река принялась за тёмные сказки:

— Слушай, матушка, слушай да не мешай. Расскажу тебе про звёздного пастушка, расскажу про купчиху-утопленницу. А и ожерелье на ней было – все русалки завистью изошли, с тех пор за бусы лаловые со свету сжить готовы…