Книга Всё зло земное, страница 134 – Дарина Стрельченко

Молодая берёзка гнулась на ветру; белел ствол. Василиса, подняв голову, глядела вдаль, и пряди выбившиеся трепал ветер.

— Знаю, что тяжко тебе. Словно потеряно всё, словно весь свет перевернулся… Так и есть: попал ты в Тень. Но ты раскройся ветру, позволь здешней прохладе успокоить тебя. Позволь мне для тебя сделать, что батюшка мой для матушки моей сделал. Одарю тебя бессмертием. Холод его поможет принять судьбу новую.

— Холод? Ветер? Как же это они успокоить могут? Ни батюшку теперь не увидеть, ни дом. – Иван опустил голову, укусил себя за кулак. Добавил с кривой улыбкой: – Права ты была. Оттого я не ценил это, что там, при дворце всегда был. А теперь, как подумаю, что никогда больше… в Солонь не вернусь… – Он сглотнул, сжал кулаки крепче. – Пусто на душе делается. И страшно. И будто незачем жить.

Глянул на Василису. Горели её глаза, сияли волосы, и всё серебро сказок вставало за её спиной – бессмертное, Тенное. Протянул с тоской:

— Вот бы так вышло, чтобы мы с тобой там оказались, в Солони, вместе, без всякого зла, без всякого колдовства… Вот бы обычной царевной ты была, да хоть простой девицей! Жили бы, горя не знали.

— Ой ли, Иван, ой ли… К тому же никак бы я не могла в Солони остаться, сам знаешь. А ты бы там один… без меня был.

— Без тебя? – посмотрел Иван испытующе, смурно. – Что верно, то верно, мне бы без тебя худо пришлось. А вот тебе-то было б ли до меня дело?

Василиса обогнула берёзку, подошла вплотную.

— Я всё думала: отчего поцелуй не помогает? Почему я в человека никак не превращусь? Ты ведь меня любишь.

Иван не отвёл глаза. Вспыхнуло и потухло внутри, разошлось мягким горьким теплом, как травяное питьё.

— Ты меня любишь, а поцелуй всё не работает. – Василиса глубоко вздохнула, обняла себя руками. – Долго думала… Поняла наконец. Кажется, поняла… Мало, чтоб ты меня любил. Надо, чтобы и я.

Поднялась на цыпочки и поцеловала Ивана. И засверкали огни над дворцом, и раскинулась радуга над Солонью, и повернуло солнце над Крапивой-Градом на весну, и Дверь-Море слизало с берега последние горести, унесло, растворяя.

Подняла выплаканные глаза к небу Гнева.

Вот оно зачем было. Вот зачем век мучилась и скиталась. Чтобы погубил смертный, ставший бессмертным, владыку Тени, избавив Тень от земного зла, и сам стал новым владыкой.

За радугой поднималось зимнее солнце, глядевшее уже в цветень – тающий, птичий, такой, что оглохнуть можно от пения скворцов, зарянок, рыжегрудых маленьких горихвосток.

Так и начали жить во дворце в Темень-Горах Иван, владыка Тени, и Василиса, его жена.

А ведь будет когда-то такое, что пойду без тревог, без мыслей по крайней тропке, и там, впереди, только тишь будет и свет, и ждать меня будет Горя.

Будет. Будет такое!

…Вот оно и пришло.

Янваль выдался ледяной, крепкий. От мороза застыли звёзды, и к ночи уже казалось, что если только выглянешь из натопленной избы, замёрзнешь тотчас. Мужики, возвращаясь, ставили обмётанных инеем лошадей в тёплые стойла, а сами заскакивали поскорей в сени, долго отогревались. По дворам не звенел гомон, даже девки не пошли гадать на семи травах, что надобно было искать под снегом. «Прошлый был Янваль так Янваль, – ворчали бабки. – А этот – только носы морозить. И с чего так выстыло? Будто пусто во всём мире, одна белизна да снег».