Книга Всё зло земное, страница 139 – Дарина Стрельченко

Девица с парнем давно ушли, унесли с собой капли лета; теперь уж, хоть и не зябко было, а всё равно кутала лес и Гневу в рябиновые сафьяны осень. Полдень позванивал. Выросли по берегам деревни, рассеянные по ночи безвременьем и туманом. Полетел над водой гомон, звонкий смех, молодки завели пёстрые хороводы. Гнева закрыла глаза, отдыхая от разноцветья. Медный нежный зной клал на руки тяжесть, щекотал щёки, гладил берёзовою ладонью. Выглянули грибы – сырые, блёклые. Только мухоморы стояли крепко: весёлые, будто стеклянные бусины с белыми глазка́ми. Летели паутинки, липли к лицу. Летели семена, перья, речные сказки:

— Ещё, матушка, расскажу про свадьбу, что давеча в лесу гуляли. Жених-то был лесной человек, невеста-то – человечье горе. Унёс их ветер в самую мою глубину…

Широко стелились леса и воды. Крепче, слаще пахло поздним яблоком. Защемило в груди. Далёкие голоса девок полетели над речкой:

К вечеру

Всё замерло. Зной разгорелся, лёг на лопухи, на папоротники, на сонные травы. Гнева сидела в палой листве, прижавшись спиной к избушке, – шли от неё тьма и прохлада. Солнце застыло, облака встали, река отражала неподвижный лес. Не вздыхали по берегам сосны, умолкли птицы. Гнева поднесла руку к лицу, убрала со щёк волосы; коса растрепалась, ворот сбился. Одолевал сон, одолевал голод. Не было ни комарья, ни мух. Не блеяли овцы, не смеялись девицы, не стучал никто топором. Пастушья свирель, что пела утром, и та затихла.

Гнева глянула в позеленевшую реку, что проглотила и лес, и небо. Не было там, в отражении, ни движенья, ни жизни, а только покой. Не страшно и не темно было, и не было там желаний. Но она-то, Гнева, не там! Она – здесь, на берегу, жива ещё, и при мыслях о прошлом, о батюшке, о владыке, сжимается сердце, горячо и больно становится, подступают слёзы…

Отдышавшись, сощурилась, поглядела на солнце: не отломился ли тихий луч, птичий клич, наточенный меч? Солнце стояло белым шаром над лесом выше гор, выше облаков. Сквозь слёзы, сквозь слипшиеся ресницы солнечные лучи обратились острым венцом. Снова кольнуло сердце.

Гнева склонила голову, закрыла глаза. Тихо-тихо было кругом, так тихо, что сама тишина выпевала мягко:

* * *

Окунь плеснул хвостом, и очнулся мир. Рассы́пались зеркала, река пошла бурными водами, крутыми волнами, задул ветер. И понеслась крохотная лодейка вдоль того берега – с ребятнёй, с рыбаками. Выглянули к реке рябины. Небо поворачивало в закат, но солнце ещё стояло высоко, ещё сыпало сухим теплом, бледнеющим, мягким. Девицы зааукались в лесу, выйдя за грибами. Сладко пахло чабрецом, отцветшим иван-чаем да ягодами. От земли потекла прохлада, поскрипывали иглы и шишки, день, вздохнув, повернул на вечернюю четвертину.

Гнева поднялась, встряхнула руками, повела плечами. По рукаву полз жучок; смахнула его – он угодил в летящую паутину. Ветер засмеялся, и задорно крикнул где-то мальчишка:

— Тятька! Лови!

Заплескала рыба, и рыбаки закричали:

— Тащи! Тащи! У-ух, сомище!

Лаяли собаки, мурлыкали кошки. Потянуло кострами, на которых жарили ершей, пекли репу. Заливались в избах младенцы, причаливали к мосткам лодки. Тихая ночь, далёкая ещё, поглядывала с крутой горы, приноравливаясь, скользнуть ли сизой кошкой, мелькнуть ли чёрной птицей, вспыхнуть ли белой звездой в небе.