Книга Всё зло земное, страница 110 – Дарина Стрельченко

Хозяйская дочь обиженно отстранилась. Махнула на дверь.

— Вот куда ходили сегодня к рудке – туда иди. У околицы свернёшь влево. Косой домишко увидишь с краю с чёрными ставнями – вот и Тихомир твой.

Иван кивнул, пошёл к дверям.

— Да смотри нос не отморозь, – донеслось вслед.

— Да уж не отморожу, – пробормотал Иван.

Толкнул скрипучую дверь, набросил кафтан, ступил на крыльцо. И замер – от того, как близко сияли звёзды, как низко висел месяц, только что в окошке – узкий-узкий, а теперь широкий, в три сабли. Хрустнул под сапогом снег, медленно закружил, опускаясь на кафтан, на шапку. Всё застыло, только серебряные тропки вели во дворы, разбегались по земле волшебным клубком, путаным древом. Куда пойдёшь – тебе выбирать…

Иван натянул рукавицы и, боясь потревожить ночь, зашагал к лесу. Замелькали избы, зашуршал ветер. Плакали от лютого холода домовые в сенях, одна улочка осталась позади, другая, третья… Вот уже и околица – занесённая, кривая, льдом разубрана так, словно узор выделывал искусный умелец.

Иван повернул влево, увидал избу с чёрными ставнями. Сладко поскрипывал снег; пели матушкину колыбельную звёзды:

За ставнями плясал огонёк – мелкий, ласковый. Иван постучал, чувствуя, как сковывает мороз мысли. Дверь отворилась тотчас. Выглянул мальчишка со свечой – тот самый, что запомнился у брёвен на торжище.

— Чего надобно, царь-батюшка? – спросил мальчишка.

В блеске свечи заметил Иван в его волосах опилки, щепки, нитки лозы. Вздрогнул от «царя-батюшки». Угрюмо ответил:

— Тихомира ищу, по лозе умельца. Помощник ты его, что ли?

Мальчик закатал рукава, посторонился.

— Заходи, царь-батюшка. Я – Тихомир, по лозе умелец.

Ивана пробрало холодом, хоть и дышало из сеней духотой и жаром. Снедью пахло, овчиной, а ещё весной почему-то – тонко, сильно, хоть и не было ещё весны нигде, и даже птицы ещё про неё не знали.

— Не зови меня царём, умелец.

— Отчего не звать? – удивился Тихомир, ведя Ивана длинным переходом к тесной горнице.

— Царь-батюшка – Милонег Всеградыч, он в Крапиве-Граде сидит. Я – Иван-царевич.

— Отчего не звать? – повторил Тихомир, будто не слышал.

Поставил свечу на чурбачок, сел на ворох соломы. В горнице было тихо, только печка потрескивала и сверчок пел, будто подпевал колыбельной. Словно не стояло лихого мороза за стенами, всюду здесь просвечивала весна: золотой лозой, свежими опилками, ягодным духом, а главное – птицами на длинных нитях. Как с крыльца Во́згаревой избы близки были звёзды, так тут – птицы. Янтарные, виноградные, налитые нездешним соком.

— Неужто из простой лозы?

— Из простой, батюшка.

— И никаких наговоров?

— Без наговоров и хлеб не печётся, – улыбнулся Тихомир, вовсе, кажется, приходом Ивана не удивлённый. Поднял пучок соломы, принялся раскладывать по стебельку в ровный ряд.

— Как же они живые у тебя такие? Вот и ветра нет, а они вьются.

— Так это не у меня, – засмеялся умелец. – Это оттого, что нутро у птицы такое, природа.

Иван сунул руку в карман, нащупывая монеты, но вместо них нашёл только комок заснеженной жеми^[200]. Снег был хрупкий, хрустящий – и как не растаял в тёплой избе хозяйской?