Книга Всё зло земное, страница 109 – Дарина Стрельченко

— Церковь поставить бы! Житницы подновить!

— Овин починить…

Иван слушал, записывал на берёзовом лубке. Совсем уж смерклось; горели, отражаясь в снегу, огни от еловых лучин да пучков соломы. Бойкая рыжекудрая девка крикнула:

— И поляну, чтоб плясать, давно сделать пора!

— Всё ей плясать! Всё ей плясать!

Толпа засмеялась, заухала. Занялись пересуды. Кажется, и вправду не поняли толком, что за рудник, зачем рыть-копать, к чему серебро царю и царству. Но не взбунтовались, согласились землемеров царских приветить через две седмицы – и то ладно, того батюшка и хотел.

Иван спрыгнул с брёвен, отряхнул кафтан. Тут же налетели девки – пёстрыми мошками порхнули в бреши меж зипунов да шубок. Окружили Ивана: одна мёд обещает, другая приголубить сулит, третья так и норовит за руку взять.

— Нет, нет, девицы, – засмеялся Иван. Оглянулся, ища посольских. – Домой нам пора. Эй! Влас! Скоро ли?

— Лошадям отдохнуть надо. Да и нам тоже, – осторожно ответил Влас.

Иван глянул на него, подумал: а ведь раскатали уже губу посольские и на лежанку на тёплой печке, и на порося в яблоках, и на брагу в дубовых чашах; такую брагу, как в Серебряной, во всех Озёрах-Чащобах нигде, говорят, не варят.

— Да вот ещё к Тихомиру ты заглянуть хотел, помнишь, Иван Милонежич? Парнишке тому, что из лозы плетёт.

— Точно, – вспомнил Иван. – Ну а ежели к нему быстренько, а потом…

— Помилуй, Иван Милонежич! – взмолились мужики. – Мы ж ведь ещё подарки царские не выгрузили. Да и темно совсем: заблудимся по такой дороге, в Тень, не приведи, угодим.

— Сказки это всё – про Тень, – стряхивая с бороды снег, буркнул Онаго́ст. – Но и правда, куда на ночь-то глядя по таким лесам? Волки ходят. Мы и сюда ехали – глаза ихние сверкали меж стволов, не видали, что ли? А теперь, ночью, и подавно.

— Остаёмся, – решил Иван.

* * *

Ужинали в доме Во́згаря, крепкого мужика, старосты. Трое его дочерей накрыли на стол, застелили лавки. После яйца́ с капустой, каши да пирогов посольским вовсе не до прогулок к избе на отшибе стало. Иван и сам сомлел, вспомнил, как гудят ноги, ноет уставшая с дороги спина. В сон потянуло необоримо, только птицы из лозы вились перед глазами, поклёвывали руки и щёки, не давая соскользнуть в дрёму.

Сами собой смолкли разговоры да песни. Сытый потный дух разошёлся по избе, раскатился крепкий и сочный храп. Иван смежил веки.

— Не спи, Ванюша, – послышалось сквозь метель и вёрсты. И правда что; только ведь собирался к Тихомиру. Как же так, почему уснул? Кое-как поднялся, утёр рукавом лицо – никаких расшитых утиральников тут, конечно, не подавали, – выбрался из-за стола. Никто, кроме собаки да младшей хозяйской дочери, не заметил.

— Подскажи, красна девица, как Тихомира найти?

Девица потупила глаза, стрельнула из-под ресниц.

— Ночь на дворе. Куда в такой холод, царевич?

— К Тихомиру, – повторил Иван, чувствуя, как тянет и тянет в сон, а девица берёт под руку, ведёт куда-то, темней становится вокруг, смолкает храп, слабо всплескивает во тьме золото свечки…

— Зачем тебе к Тихомиру? Пойдём лучше в ложницу.

Сладко было, томно, темно, сонно. Из узкого окна скользнул месяц, остро глянул ледяным глазом – всю дремоту разом порвал. Иван выдернул руку. Шоркнул по полу сквозняк, шмыгнула мышь.

— К Тихомиру как добраться, девица?