Книга Всё зло земное, страница 113 – Дарина Стрельченко

— Мокрым камнем пахнет, – вздохнула Василиса, но будто не Ивану говорила, не себе даже. Будто далеко-далеко слала тихие слова. – Ничто так больше ни в Тени, ни в Солони не пахнет. Ничто так больше не сверкает, кроме Сердца-Камня в батюшкином венце… – Подняла на Ивана глаза – сияющие, полные ужаса. Сказала упавшим голосом: – Не может быть, чтобы случайно это. Выходит, пришло время.

Вся она отогрелась; словно жаром повеяло – таким, какой от жар-птиц расходится по глухим лесам. А Ивану отчего-то холодно стало, так, как в дороге не было, как в болоте не было, как после смерти матушки только было. Холодно и пусто, будто стоит один-одинёшенек на всём свете, и нет кругом ничего, кроме белого снега.

Скорей, чтоб согреться, чтоб не стать ледяным царевичем, вынул он из мешка лозовую птицу. Та запела, распахнула крылья, взлетела под потолок, освещая светёлку. Опустилась. Крылом коснулась Ивановой щеки, села на рукав Василисе. И запахло в царском дворце точно как в избе Тихомировой: острой, тонкою небылицей-весною, лесом и муравой, родниковыми ручьями, птичьей верностью.

На растянувшийся миг отошли тёмные мысли, близкие грозы. Подступала тьма, взблёскивали в небесах серебряные иглы; но матушки напевали дивные колыбельные, и вились лозы. Переваливали через стену Крапивы-Града густые тучи, а в светёлке под самой крышей царский сын с молодой женой глядели на золотую птицу.

— Я письмо батюшкино нашла… – тихо молвила Василиса. Погладила птицу по спинке. – На тех самых харатьях, что ты принёс. Видно, заколдовал их батюшка так, чтобы раньше времени мне на глаза не попались.

Замолчала. Птица повернула к ней голову, глянула золотым глазом.

— И?.. Что в письме этом?.. – спросил Иван.

— А в письме этом всё одно к одному, – ещё тише сказала Василиса. – Пишет батюшка, почему отправил меня в болото. И ещё пишет, что я иглою по полотну… между Тенью и Солонью… столько прорех наставила. Что это я Гневу сюда увела… Даже не знала об этом… И выходит, я, я одна во всём виновата… А она век из-за меня здесь скиталась, мучилась!

Покраснели глаза у Василисы. Привлёк её к себе Иван, обнял. Сказал твёрдо:

— Что было, то было. Теперь со мной ты. Никому в обиду тебя не дам и ни в какое болото не отпущу.

Слабо, грустно улыбнулась Василиса.

— Ничего не понимаешь ты… Если мы с Гневой не вернёмся, конец и Тени, и Солони.

…Ночью, когда уснула она, Иван отыскал в заветном ларчике лягушачью шкуру, зажмурился да швырнул в печь под разноголосье матушек и теней, мамок и нянек, под смех Тихомира и проклятья Кощея. Под оханье мужиков, под свист метелицы, под треск бескрайнего полотна…

Ахнула Василиса. И упала тьма.

* * *

— Ах, Иван-Иван… Ах, Иванушка мой Иван!

— Что? Что, Вася? – Иван схватил её за руку, сжал запястье. – Что?

— Ах, Иван, – только и повторила она.

В тёмных глазах-озёрах плескались ночь, и боль, и страх, и надежда. Словно терзало Василису изнутри, словно стрела не лягушке в лапы попала, а девице в сердце. По белым щекам покатились слёзы, и Ивану до дурноты страшно стало за неё, за себя, за все царства здешние и иные.

— Расскажи, – испуганно прошептал он. Крепче сжал тонкое запястье.

— Ах, Иван-Иванушка… Близко Тень. Взойдёт солнце – и попаду тотчас во дворец батюшкин. Я и не знала, что он заколдовал меня так: если что случится со мной, чтобы вернуло меня домой… Ты шкуру сжёг, а колдовству и кажется, что сгубили лягушку… Прощай, Иван!