Онлайн книга «Всё зло земное»
|
— Я и не в обиде, – ответил Иван. – Новости послушать – дело хорошее. — Если б новости! Звон да брехня. — Брехня брехнёй, а вот предсказала ж бабка Мака́ра, что невестка у царя явится из боло… Кто-то охнул. Смолкли мужики. Возница закаменел спиной, а шустрый Емеля прикусил язык. Выдавил: — Иван Милонежич, пощади дурня. Видно было по лицам: до смерти перепугались посольские. По всему граду слухи ходили про суженую старшего сына царского. На пиру-то свадебном девицей, говорят, была, а по дворцу лягушкой скакала. Но никто из посольских своими глазами её не видел, и ясно было: страсть как мужикам любопытно из первых уст узнать, девица всё же, али лягушка, али волчица, али жар-птица, али ещё какая неведомая зверушка? Иван натянул полость повыше: прохватывал уж мороз. Обернулся на меркнувшие вдали башни Крапивы-Града. Когда снова глянул на мужиков, те белые сидели, будто враз инеем обметало. А Емеля землистый стал, словно над ним крышку гроба заколотили. Ещё бы. Царского сына обидеть. Иван закрыл глаза. Вспомнил почему-то Василису, её очи-озёра. Вспомнил прошлую зиму, светлое Край-Болото. Вспомнил, как взял в руки лягушку. Как Василису на свадьбе в первый раз за руку взял… Улыбнулся и попросил: — Расскажите-ка лучше, что за Серебряная такая. Что за народ там, чем промышляют, о чём кумекают. А то ведь толком я о них ничего не знаю, а убедить должен, чтоб не огнём и мечом рудники ставить, а мирно, по уму, для всех с выгодой. Мужики переглянулись. Выдохнули. Возница перекрестился незаметно, подстегнул лошадей. Те заржали, пошли шибче. — Ну, значит, дело такое, – не веря ещё, что пронесло, затянул Евсе́й, главный после Ивана в посольстве. – Деревня – в два десятка дворов. Бабы работящие, девки справные. Мужики – рыболовы дивные: сома, говорят, позапрошлым летом поймали в девять пудов[199]. Есть умельцы по лозе: корзины плетут, лапти, потешки. А один, говорят, цветы делает и птиц – ровно живых. — Да. Тихоми́р-паренёк у них там живёт на отшибе с бабкой. Плетёт цветы, песенки попевает. Бабка его поделки продаёт на торгу да купцам. Купцы в Серебряную ради лозы-то и приезжают, а кое-кто – ради Тихомировых птиц. Увозят их в само Заиревье. — Ишь как, – хмыкнул Иван. — А песни какие поёт, – подал голос Емеля. Шёпотом подал, весь ещё бледный, что армяк старый. — Вот, Иван Милонежич, и послушаем, – добавил возница. – Лошадки-то, правда, как идут! Будто дунул кто в спину, чтоб ветерок подгонял, чтоб снежок ложился. Не к полудню, конечно, но к сумеркам доберёмся. А в полдень в Больших Чутыря́х постолуем. Какие там голубцы бабы стряпают! Таких поди и во дворце царском не бывает. — Уж поди, – согласился Иван, глядя сквозь дни на голубей да горлиц, выпорхнувших из Василисиных рукавов. А потом расслышал вдруг: «К сумеркам доберёмся». Вспомнил, что увидит Василису только на вторые сумерки после нынешних. И надвинулись тучи на тихое солнце, и словно темней стало, тревожней и тише. * * * Серебряная встретила белыми крышами, лютой вьюгой, но вперёд них встала кривая туча. Ярилась, будто кого живого внутри заперли. Бесновался пленник, пускал зимние молнии, метал чёрные лоскутки по небу. Стиснуло в груди, пока проезжали под тучей, дышать тяжело стало, одолели дурные мысли. А ну как хлынет снег, али град, али глухие камни, погребёт посольство да всю землю кругом… А ну как не дождётся его Василиса… А ну как раздумает батюшка насчёт Ратибора… |