Книга А за околицей – тьма, страница 126 – Дарина Стрельченко

— Видишь ли… – Обыда вытерла глаза, глубоко вдохнула, расправила, как могла, плечи. – Видишь ли, пока она девочка была – ну, ученица и ученица. Сколько уже таких через мои руки прошло. А теперь, когда она уже не сегодня-завтра – яга… Сложно, Кощеюшка, сложно, понимаешь, с той, чей расцвет мою смерть значит.

Кощей отшатнулся. Обыда подняла голову, нашарила взглядом его пустые глазницы. Горько усмехнулась.

— Не думал об этом? А я вот думала, да всё гнала эту мысль. Убеждала себя, увещевала: мол, готова я, уйду, когда время придёт. А чем ближе время, тем хуже, тем страшней! Не думала я, что не смогу с собой справиться… Да ещё сон этот, лодка эта проклятая… Я здесь, я в Лесу пока! А она меня ночами уже в Безвременье тянет. – Обыда протяжно выдохнула, закрыла лицо ладонями. – Ты ведь знаешь, Кощеюшка, не одну ягу на своём веку повидал… Ты ведь знаешь, что тем верней у яги чутьё, чем ближе… ближе к…

Кощей поднялся с лавки, обошёл стол, обнял Обыду. Костяным и каменным пахну́ло от плаща, сухой пылью далёких пещер. Запах успокоил, придушил вставшие в горле слёзы.

— Я всё думала, – отирая согнутым пальцем уголок глаза, шепнула Обыда, – кто же самой яге дверь в Хтонь отворяет? Ни в одной книге об этом не сказано. Значит, в последний миг только узнаётся. В самый распоследний. Может быть… ты открываешь?

Кощей отодвинулся, но рук от плеч Обыды не отнял. Запах пещеры, со мхом и льном, с песком и мелом, с древними камнями, нагретыми, железными, стал сильней.

— Нет, – наконец тяжело ответил Бессмертный. – Не под силу мне это. Я только старого порядка слуга и хранитель, старого мира. Здешнего, не тамошнего.

От ладоней Бессмертного до самого нутра пробрал холод. Не тот, какой по лесу стелился ночами, не тот, что из-за чёрной двери дул, не тот, что ветер над Калмышью разносил. Другой холод, древний, древней первых яг. Тот холод, что от жеми^[88] шёл, которую Инмар держал в горсти, прежде чем создать землю^[89].

Обыда сбросила руки Кощея с плеч, поднялась, выглянула в окно. Над Лесом ходили тучи, кричали журавли. Ясное красное утро разгоралось в небе.

— А ведь оно созреет. Нынче, – сухо, скрипуче произнесла она и засмеялась, засмеялась так, как никогда не смеялась. Схватилась за сердце и осела на пол.

Сирин уронила перламутровую слезу. Слеза обернулась стеклянной горошиной, ударилась о землю и разлетелась тысячью осколков возле хвоста, обросшего чешуёй. Мгновенье стояла в воздухе цветная солнечная пыль; Сирин махнула крылом, пыль исчезла, и белым глазом глянула птица на мир.

* * *

Пол-луны прошло с шестнадцатой весны.

Ярина прибрала в избе, приласкала солнце, накормила прискакавших белок. Вырастила на маковом лугу тепло земли. Надела монисто. Решила, что, прежде чем отправляться в неблизкое путешествие, хорошо бы предупредить Обыду – та и без того в последние дни сама не своя была, всё валилось из рук. Всё больше молчала, а когда не молчала – обругать готова была без причины, щедро одарить едким словом.

Ярина вздохнула, подошла к ней.