Книга А за околицей – тьма, страница 123 – Дарина Стрельченко

Хуже, больнее другое было: алая точка, забившаяся внутри, схватившая горло. Неужто… неужто и с этой ученицей самое страшное случилось? Худо, больно, горько, непоправимо… Но, значит, не кончен ещё её, Обыдин, век?..

— Ярина! Яриночка! – жалобно крикнула Обыда. Вцепилась в стену, подволакивая вывернутые босые ступни, побрела к порогу. Собрала все силы, толкнула дверь. Со двора потекло горячее лето, красное солнце, сладкие, густые соки ягод, медовых яблок турна́н толэ́зь^[83]. Прояснилось в глазах, мысли выстроились, в ноги вернулась крепость. Только алая точка не отпускала, дрожала в горле, красными пальцами царапала по сердцу. – Коркамурт! Мунчомурт! Вумурт! Кощей! Нюлэсмурт! День мой Красный, Утро моё Ясное, Ночь моя Тёмная! Ветры в поле, лесные вихри! Ярина пропала. Лететь всюду. Искать! Искать!

Сама вскочила в ступу, со свистом понеслась над лесом, не заперев избу, не выпив мяты, забыв, как высосала силы дорога от Шудэ-гуртын. Понеслась, как давно не летала, острым взглядом окидывая каждую поляну, каждую пещеру между корней, каждый куст, каждую махонькую избушку в заброшенном воршуде. Отметила растерзанного оленя у Суводи, расслышала, как надрывно каркают вороны над Малиновой ела́нью^[84], - не к добру, не к добру, но до того ли сейчас!..

Сердце колотилось так, что казалось, воздуху некуда зайти. К горлу поднимался кашель, словно кто дурман наслал. Махая помелом, Обыда кругами вилась над лесом, звала – и голосом, и мыслью:

— Яринка! Яринка, ведӥ́нь коӵо́ ^[85], а ну, где ты попряталась? Какой тебя дух унёс?

Всё внутри дрожало от тревоги: а ну как… не приведи Инмар!.. Яга даже помелом эту мысль отмахнула, за голову схватилась. Но в тревоге, в тёмном облаке, вилось, как Обыда ни отгоняла: ежели потерялась девчонка, ежели убежала… Не помрёшь ведь, пока новую преемницу не найдёшь. Поживёшь ещё, значит!

— Ягпери, – тяжело дыша, выскочил из-под сосен Кощей. – Захотел Чёртову сосну оживить.

— Пуны́ выро́с, коӵы́ш ньыло́с^[86]! – выругалась Обыда, опуская ступу к самой земле. – Залезай, костлявый! Быстрей! Хтоневы там угодья, возьмёт да затянет!

Едва дождавшись, пока Кощей, гремя черепом, заберётся в ступу, рванула с места в дубовую глушь, в хвойную чащу, туда, где пахло пряным, тяжёлым духом хозяина бора.

* * *

Сухая сосна, в которую трижды тридцать раз ударила молния, которую топило разлившейся Лозой, под которой моря слёз пролили и люди, и лесной народ, росла у обочины старого тракта. Завернув на пыльную просеку, Обыда замедлила ступу. Кощей, всмотревшись вдаль, мрачно уронил:

— Тут разбойники засады устраивали.

— Тут Нюлэсмурт детей своих женил, – буркнула Обыда, оглядывая бурелом.

— Испортил дорогу, – кивнул Бессмертный. – Ни людям поселиться, ни траве прорасти.

— Не о том заботишься сейчас, батюшка, – выдохнула Обыда, вскинув глаза-кинжалы. – О Ярине думай!

Ступа медленно плыла ниже крон; о борта царапала хвоя. У входа в чащу на суку завела тёмные рулады мелкая птица. Густые ветви лезли в глаза, цепляли рукава и волосы. Осиновая ветка, ожив, жадно потянулась к Обыде, оставила на щеке красный след.

— Карга́н люке́т, муньыло́н люке́т^[87], - пробормотала та, и белое сияние охватило ступу. Деревья отшатнулись, сама земля улеглась поглубже, подальше от раскалившегося дна.