Онлайн книга «А за околицей – тьма»
|
— В Яблоневой роще у бурдо́-вал[92] жеребята народились, нечего туда ходить, их тревожить. Лепестков и в елани можно набрать. Малиновый лист куда лучше с Глотком мешать да с живицей. Резко обернулась, сверкнули глаза: — А хочешь Глоток взять – сама вари! Тот, что в подполе, не смей трогать! Ярина попятилась к двери, выскочила из избы. Уже со двора услышала, как загремело, зазвенело внутри. Увидела в окно, как Обыда осела у печки – локтем, видать, задела смаженки, те и полетели на пол вместе с блюдом. Хотела вернуться, поднять – и не стала. «И что на тебя нашло, Обыда?..» * * * Отдышавшись, Обыда вытянула из складок юбки стёклышко. Глянула на Яринку. И вправду, ведь помчалась на Малиновую елань… Бежит, слёзы по щекам размазывает. Ишь, нежная какая! Спасибо хоть не в рощу бежит. Ещё не хватало, чтобы про яблочко прознала раньше срока! Обыда посидела, прислонившись к тёплой печи. Дождалась, пока перестанет так колотиться сердце. Подумала ещё раз да и решилась. От избы до елани неблизко; хватит времени. Тяжело поднялась, вытащила лохань. Налила воды, покрошила золотой хлеб, сдула с ладони щепотку соли, бросила травы с трёх погостов. Выждала, пока уляжется рябь, и, не глядя, позвала: — Остромира! Если есть силы, приди… Совет нужен. Вода совсем утихла, соль растворилась на глубине, терпко пахну́ло тимьяном, гречневыми цветами, мокрой землёй. Отражение давно не белёного потолка расплылось, дрогнуло и затянулось. Из чёрного обода глянуло морщинистое лицо, блеснула густая проседь в гладко убранных волосах. — Здравствуй, Обыдушка. О чём хотела спросить? От голоса, который не слышала сотни лет, перехватило дыхание. Знала, что тень это, призрак, образ легче ветра, – и всё равно впилась глазами, потянулась всей душой, всем сердцем. — Я… я… — Что ж ты, Обыдушка? Говори, раз позвала. Не смогу я тут долго. Бело больно у тебя. Обыда оглянулась на мрачную избу, на мгновение удивилась, а потом поняла: Остромира чувствует Белое Ярино Пламя; сама-то Обыда уж притерпелась, не замечала… С острой жалостью посмотрела на наставницу: каково в родной избе чужое видеть, чужое чуять, ученицу, в я́ги выведенную, встретить старухой испуганной, сухотелой? И вырвалось из груди – как птица из клетки: — Не знаю, что с Яринкой делать. — Всё ты знаешь, Обыда. Обыда втянула воздух, подняла глаза к потолку. Заметила, как жжёт вокруг них кожу. — Всё ты знаешь. Голос у наставницы был совсем как в прежние дни: надтреснутый, суховатый, будто старый горох сыпали по половицам. — Знаю, – кивнула Обыда, не отрывая глаз от копоти на потолке. – Знаю. Боюсь. — Боишься, – согласилась Остромира. Вода всколыхнулась, лицо поплыло в разводах соли, бальзамина, в тёмных цветах календулы. – А кто не боится, когда порог близко? И я боялась. Обыда закусила губу, вспомнив, как провожала наставницу к речке, как хлестал рогоз по голым ногам, как песок осыпа́лся из-под пяток на крутом обрыве и ветер рвал волосы. А Остромира шла, как плыла, ни травы её не трогали, ни вихри, ни отчаянный Обыдин крик. — Так что… уступить? Она ведь юна ещё совсем. Не выучилась ещё. Не хватит ей ни силы, ни умения… — Хватит, Обыда. И тебе деньков в Лесу тоже уж хватит. Незачем так за жизнь цепляться. — Страшно. Страшно! Хотелось, чтоб наставница укрыла ото всех страхов, как в детстве. Чтоб утешила, как в юности. Чтоб обняла, как на прощание. |